Концерт кончился час назад. Учительница хвалила, бабушка сняла всё на телефон, в гардеробе кто-то из родителей сказал вам, что ваш молодец. А дома он сидит мрачный и говорит, что всё прошло плохо. Что сбился. Что было ужасно и он всё испортил.
Вы отвечаете, что всё было отлично. Он не соглашается. Вы повторяете, приводите доводы, зовёте в свидетели бабушку. После каждого захода он мрачнеет сильнее.
Этот спор вам не выиграть, и дело не в упрямстве.
Он знает про свой выход больше, чем весь зал
У любого выступления есть две версии. Ваша собрана из того, что было видно и слышно с седьмого ряда. Его версия собрана изнутри и состоит из другого. Что он собирался сделать, что успел, где потерял место в тексте, сколько искал следующее слово, чем в это время были заняты руки. Подробностей в ней в десятки раз больше, и владеет ею он один.
Он один во всём зале знает, как должно было быть. Зритель видит случившееся, и для зрителя это и есть замысел. Пропущенную строчку в незнакомом стихотворении не опознает никто. Текст прозвучал чуть короче, чем мог бы, только и всего. Сравнивать есть с чем ему одному.
Дальше время. Пауза, в которую он вспоминал слово, из зала длится секунду с небольшим. Изнутри она длится столько, сколько он успел в ней сделать, а сделал он много. Перебрал два начала, нашёл глазами учительницу, прикинул, не начать ли всё заново. Событие меряется не секундами, а количеством прожитого, поэтому его пауза честно кажется ему огромной. Тут нет ни преувеличения, ни выдумки.
Третий слой в зал не выходит вообще. Собственный голос человек слышит иначе, чем слышат его другие. Часть звука идёт по костям черепа, и в зале этой части не существует вовсе. Дрожь в коленях он чувствует, а видна она метров с двух. Сухость во рту, жар под воротником, стук в ушах — всё это относится к выступлению напрямую и не достаётся никому, кроме него.
| Что видел зал | Что помнит он |
|---|---|
| Вышел, встал у микрофона, начал | Пока шёл, думал, куда девать руки, и забыл, с какой строчки начинать |
| Небольшая заминка в середине | Провал, в котором он успел решить, что сейчас всё развалится |
| Прочитал стихотворение до конца | Пропустил две строчки и дальше читал, зная, что пропустил |
| Говорил громко и внятно | Слышал свой голос чужим и не понимал, слышно ли его вообще |
| Ушёл со сцены под аплодисменты | Уходил с мыслью, что аплодируют из вежливости |
Из всего этого следует вывод, который звучит неожиданно. Он знает про свой выход больше всех и ровно поэтому судит о нём хуже всех. Подробности заслоняют целое. Смотрит он на своё выступление с расстояния ноль, где любая шероховатость размером с него самого.
Взрослые актёры живут с этим свойством всю жизнь. Отзыв артиста о собственной работе сразу после показа профессия всерьёз не берёт — он говорит не про то, что было на сцене, а про то, что было с ним. Именно поэтому в театре есть отдельный человек, который смотрит снаружи и называет то, что на сцене действительно есть. Взгляд изнутри такого человека не заменяет ни ребёнку, ни взрослому профессионалу.
То, что вы приняли вечером за самоедство, есть рабочее свойство исполнителя. С возрастом оно не проходит. Меняется другое: человек постепенно узнаёт про себя, что первая собственная оценка всегда темнее правды, и перестаёт верить ей на слово. Ребёнок этого про себя пока не знает, и сегодня он со своей оценкой один.
Три вечерние фразы и то, что они отменяют
Все три говорятся, чтобы утешить. Каждая по-своему сообщает ребёнку, что разговаривать тут не о чем.
«Всё было прекрасно». Оценка выдана с той стороны, где ничего из перечисленного выше не видно. По существу она с ним не спорит, зато сообщает, что подробности вас не интересуют. Услышав это дважды, он перестаёт рассказывать. Понятно же, чем кончится.
«Никто ничего не заметил». Фраза кажется самой доброй из трёх и делает больше всего. Она неправдива именно в той части, где он прав. Он-то заметил. Хуже другое. Она соглашается с его меркой: незаметность объявлена условием удачного выхода, и значит, в следующий раз задача та же — не проколоться. Ребёнок, который выходит не проколоться, боится сильнее того, кто выходит рассказать стихотворение.
«Зато в следующий раз». Сегодняшний вечер закрыт как не стоящий обсуждения, а будущему выходу назначена цена. Там придётся отыграться, и готовиться отыгрываться он начнёт задолго до даты.
Общее у всех трёх одно. Ребёнок принёс домой то, что для него сегодня главное, и получил три вежливых способа об этом не разговаривать.
Что сказать сегодня вечером
Хвалить бесполезно, спорить тем более. Работает обратный ход — согласиться с фактом и вернуть ему то, что он делал руками, голосом и головой.
- Спросите, что именно было плохо. Не «почему ты так решил» и не «да что там могло случиться». Вопрос звучит буквально: что было плохо? Из «всё ужасно» почти всегда выходит одно место — второй куплет, слово, на котором заело, секунда, когда он посмотрел на первый ряд. Пока провал называется «всё», делать с ним нечего.
- Согласитесь, что это было. «Да, ты остановился посередине». Обычным голосом, без сочувственной интонации и без «зато» в конце фразы. Вы подтверждаете единственное, в чём он сейчас уверен, и перестаёте быть человеком, с которым надо спорить.
- Назовите сделанное, а не впечатление. «Ты дождался, пока стихнут, и только потом начал». «После паузы пошёл дальше сам, никто тебя не окликал». «Последние четыре строчки сказал громче первых». Это проверяемые вещи. Оспорить их нельзя, и соглашаться, что всё было прекрасно, они не требуют.
- Никаких выводов сегодня. Ни про него, ни про выступления вообще, ни про то, что репетировать надо было больше. Вечер показа — худшее время для любых выводов, и вторая половина этого разговора приходится уже на завтра.
Третий пункт устроен так же, как разбор на площадке. Про сделанное говорить можно, про впечатление нельзя. Впечатление у каждого своё, и спорить о нём можно до ночи.
Часто он отказывается разговаривать вовсе: «отстань», «не хочу». Настаивать не нужно, а вот назвать вслух, что вы видели, стоит, даже если он молчит и смотрит в стену. Одну фразу про сделанное, без вопроса в конце, и дальше по своим делам. Она останется висеть в комнате, и вернуться к ней он может сам, обычно ближе к ночи и без предисловий.
Сегодня он не отделит случившееся от пережитого
В памяти сразу после выхода лежит не событие, а состояние. Жарко, ноги ватные, свет в глаза, голос чужой, и где-то посередине провал. Разделить это в первый вечер человек не может. Пережитое и случившееся слиплись в один ком, и разбор по горячим следам разбирает ком целиком. Отсюда и приговоры вроде «я вечно всё порчу». Вынесены они не выступлению, а самочувствию.
За сутки состояние оседает, а последовательность остаётся. Назавтра он вспоминает уже не то, как ему было, а то, что он делал: вышел, встал не туда, начал, споткнулся, пошёл дальше. Вот с этим и работают.
Начинать разбор с вопроса о качестве нельзя ни в каком виде. «Как сам считаешь, получилось?» требует оценки, а оценка у него готова и вам известна. Начинают с восстановления порядка: расскажи, как всё шло. Что было сначала, что потом, в каком месте остановился. Пока он перечисляет, случившееся отделяется от пережитого само собой. Это уже и есть работа, а не подготовка к ней.
Дальше берут одно место, названное им же, и превращают его в дело. Забыл слово — значит, надо решить, что делают в такой паузе: стоят и вспоминают или начинают строчку заново. Заторопился — ищут в тексте место, куда поставить вдох, и пробуют читать с ним. Вышел не туда — договариваются о предмете на сцене, по которому находят своё место, будь то край ковра или ножка стула. У большинства сценических затруднений есть техническая сторона, и чинится она приёмами, а не решимостью.
Чего в разборе не делают совсем, так это не переходят с работы на человека. «Ты растерялся» сказано про человека, обсуждать тут нечего. «Ты потерял место в тексте и вернулся не туда» сказано про работу. Такое разбирается за пять минут.
Чем заняты на занятии после показа
Родителю кажется, что после выступления полагается либо праздновать, либо утешать. В студии не делают ни того ни другого.
Показ закрывает постановочный этап, и ближайшее занятие уходит на разбор. Дети обсуждают, что изменилось со времени репетиций, где было трудно и как повлиял на сцену зал: где он засмеялся, где притих, где вдруг перестал слушать. Освободившееся время возвращают тренингу, речи, движению и импровизации, отложенным на время выпуска. Никто не объявляет, что всё было прекрасно, и никто не объявляет, что было плохо. Говорят про работу, потому что переделать можно только её.
Когда группа привозит замечания с конкурса или фестиваля, с ними обходятся так же. Из чужих отзывов выбирают повторяющееся, отделяют вкусовое от технического и переводят в задачу на репетицию. Общее ощущение «мы были недостаточно хороши» задачей не становится никогда, а значит, и разбирать в нём нечего.
Раз в году этот разговор выносят отдельно. Июнь в студии идёт после итоговых показов, и в нём есть не только сцена. Сезон разбирают целиком, вспоминая, что за год изменилось, что получилось и с чем идти дальше. Самое важное в театральном годе происходит именно в этом разговоре, а не в день показа под аплодисменты.
Если так кончается каждый выход
Одна мрачная суббота не говорит про ребёнка ничего. Другой разговор начинается, когда провалом объявляется всё подряд: любой ответ у доски, любая игра, любой рисунок. Когда он заранее отказывается от того, чего сам хочет. Когда после удачного выступления он неделю уверен, что опозорился, и вернуть его из этой уверенности не получается ничем.
Слёзы сразу после выхода устроены иначе, и про них написано отдельно. Бывает и обратное движение. Праздник кончился, а он не мрачнеет и требует ещё, и тогда речь о том, что одного концерта в году ему мало.
С привычкой считать провалом любой свой выход идут к педагогу. У студии для этого есть бесплатное онлайн-знакомство. Вы рассказываете, как выглядит ваш вечер после праздника и что он говорит про себя, а педагог отвечает, с чего в таких случаях начинают и какая группа подошла бы ему по возрасту и по состоянию. Взамен нужны имя и телефон, чтобы перезвонить и договориться о времени.
Оставлять о себе ничего не хочется — у студии есть открытый телеграм-канал, https://t.me/detirayka. Туда попадает та же работа с другой стороны: репетиция, десятый заход на одну сцену, разговор после показа. Родителю, который сегодня спорил с ребёнком о том, как всё прошло, смотреть стоит именно на этот разговор.