Про собственное тело ребёнок знает ровно то, что ему сказали снаружи, и сказано это почти всегда в форме замечания: выпрямись, не вертись, убери руки. Изнутри он своих плеч, своего веса и расстояния до чужого лица не замечает вовсе, поэтому исправлять ему нечего. На занятии тело получает другие сведения о себе — где опора, сколько весит рука, докуда достаёт локоть, с какой силой закрывается дверь. Замечать всё это ребёнок начинает потому, что от этого зависит, состоится сцена или встанет. Собранное тело при этом остаётся подвижным: двигаться можно много, пока движение управляемо и связано с общим делом.
Обычно это заметно за ужином. Ребёнок сидит боком, одна нога под собой, локоть в тарелке, стакан стоит в сантиметре от края стола. Вы просите сесть нормально. Он выпрямляется, через две минуты сидит точно так же, и стакан снова у края.
Вечером та же история в другом виде. Он подходит рассказать что-то срочное и встаёт вплотную, лицом к лицу, так что вы невольно отступаете. Он делает шаг следом. Расстояния между собой и другим человеком он не чувствует.
Дальше о том, откуда у ребёнка вообще берутся сведения о собственном теле, почему замечания их не прибавляют и что вместо замечаний происходит на театральном занятии.
Про своё тело ребёнок знает ровно то, что ему сказали снаружи
Взрослый носит в голове довольно подробную картину себя. Он чувствует, что ссутулился, слышит, что заговорил громче обычного, обходит угол стола, не глядя на него. Складывалась эта картина годами, из тысяч мелких наблюдений за собой, которых никто не делал специально и ни одного не записал.
У восьмилетнего её пока нет. Своё тело он замечает в двух случаях: когда больно и когда об этом сказал взрослый. Остальное время тело живёт само по себе, пока внимание занято игрой, разговором или тем, что происходит за окном.
Оттого и выходит картинка, которую дома читают как упрямство. Ребёнок качает ногой и толкает стол, за которым сидят пятеро, — он этого не слышит. Бросает рюкзак посреди прихожей, и через рюкзак переступает вся семья; сколько места тот занял, ребёнок не видел ни секунды. Отвечает вам из соседней комнаты, повернувшись к стене, и искренне удивляется просьбе повторить.
Главная мысль: он не проверяет вас на прочность и не ленится. Он не в курсе.
«Выпрямись» сообщает ребёнку, что он помешал, и больше ничего
У замечания три свойства, из-за которых оно не держится дольше минуты.
В нём нет действия. Просьба сесть нормально описывает результат, до которого ребёнку надо как-то добраться самому. Он пробует угадать: подбирает вторую ногу, подтягивает плечи, замирает в положении, которое кажется ему правильным на вид. На ощупь это положение ему незнакомо, поэтому и разваливается через минуту.
Замечание приходит ровно в ту секунду, когда тело кому-то помешало. Значит, все сведения о себе ребёнок получает с отрицательным знаком и чужими словами. Приятного в таких сведениях нет, и полезного тоже, потому что они называют одну лишь помеху и ни разу не называют, как надо.
И держится результат ровно столько, сколько на ребёнка смотрят. Взгляд ушёл — нога вернулась под себя.
Со школой здесь выходит разница, о которой редко думают. Уроку нужно, чтобы тридцать тел не мешали ни друг другу, ни объяснению, иначе занятие не провести физически. Поэтому про тело в классе говорят в минуту помехи и в форме поправки: убери ноги в проход, не качайся на стуле, руки на парту. Со своей задачей школа справляется. Просто знаний о себе у ребёнка от этих слов не прибавляется ни на грамм. К четвёртому классу он твёрдо усваивает про своё тело одну вещь — оно то, из-за чего взрослые делают замечания.
Пол под ногами, вес, край и сила: что вообще можно про себя заметить
Тело замечают не целиком. Замечают отдельные вещи, у каждой из которых есть своё название и своя проверка. Список их короче, чем кажется взрослому, и на первый год ребёнку с запасом хватает четырёх пунктов, разобранных по очереди.
Опора. На чём я стою прямо сейчас. Обе ноги на полу или одна, вес слева или справа, на пятке или на носке. Проверка занимает секунду. Нужно закрыть глаза и сказать вслух, куда сейчас давит сильнее, в правую пятку или в левый носок.
Вес. Рука сама по себе кое-что весит, а голова весит заметно больше. Часть тебя держит спинка стула, что вполне можно почувствовать спиной, если про это спросить. Собственный вес дети обычно впервые замечают, когда тащат что-то тяжёлое или когда их держит партнёр.
Край. Докуда достаёт рука, сколько занимает спина с рюкзаком, где кончаешься ты и начинается стул. Самая полезная в быту мерка и самая редкая. Её не хватает тому, кто цепляет чужие вещи рукавом и сносит со стола чашку, потянувшись за хлебом.
Сила. С каким нажимом закрывается дверь, ставится чашка, берётся со стола вилка. Сила у ребёнка долго остаётся одна на все случаи, поэтому дверь, чашка и плечо младшего брата получают один и тот же удар.
Сценический тренинг с этого и начинается. Ребёнку предлагают разобраться со своей опорой, весом, направлением, скоростью и границами движения, причём без постоянной оценки со стороны. Пока у ощущения нет названия, сверить его не с чем: чувство есть, слова для чувства нет, и рассказать о нём ребёнок не может даже самому себе. Как только название нашлось, он начинает возвращаться к нему сам, без взрослого рядом.
Управляемое тело двигается много, а не сидит смирно
Родитель, услышав, что с телом работают отдельно, обычно представляет себе тихого ребёнка, который наконец научился держать спину. Картина скорее обратная. Собранность на площадке не означает неподвижность: участник сцены двигается сколько угодно, лишь бы каждое движение оставалось управляемым и работало на общее дело.
Разница между подвижностью и мельтешением проходит по одному признаку. Движение либо кому-то адресовано, либо происходит само. Ребёнок, который скачет от избытка сил, и ребёнок, бегущий через площадку ради того, чтобы успеть перехватить партнёра, выглядят похоже секунды две. Дальше видно всё.
Цель тут называется скучным словом «самостоятельность». В «Дети райка» её понимают буквально. Ребёнок разбирается, что он делает телом и какое впечатление производит на человека напротив, и разбирается без взрослого, стоящего рядом с готовой командой. Пока команду каждый раз подаёт кто-то другой, тело слушается только чужого голоса и в его отсутствие возвращается к прежнему.
Один занимает больше места, чем думает, другой меньше, чем есть
Двое детей выглядят полными противоположностями, и взрослые обращаются с ними по-разному.
Первого слышно с лестницы. Локти, рюкзак, громкий голос, разлитый чай, задетая по дороге вешалка. Его тормозят: тише, аккуратнее, куда ты несёшься.
Второго не видно вовсе. Он занимает половину стула, говорит куда-то в грудь, стоит у стены, отвечает так тихо, что переспрашивают дважды. Его подталкивают всю дорогу, требуя быть смелее и громче, с той же настойчивостью, с какой первого просят угомониться.
Нехватка у них при этом одна и та же. Ни первый, ни второй не знают, сколько места они сейчас занимают и с какой силой действуют. Один поэтому промахивается в большую сторону, другой в меньшую. Помогает обоим одно и то же — своя мерка, которую можно проверить самому, вместо чужой оценки, звучащей по десять раз на дню.
Общее дело разводит их само. Сцена не складывается, когда один сносит всё на своём пути, и точно так же не складывается, когда второго не слышно с третьего ряда. Характер при этом остаётся прежним: тихий останется тихим, шумный шумным, меняется только набор того, что каждому по силам сделать при других людях.
Что из этого остаётся, когда занятие кончилось
Ради переноса всё и затевается. Навык набирают на площадке, а работает он за её пределами, в самых бытовых мелочах.
Ребёнок начинает замечать, что стоит слишком близко, и отходит на шаг без напоминания. Берёт со стола стакан и ставит его к середине, потому что край перестал быть невидимым. Говорит «я устал стоять» до того, как усталость превратится в рёв на ровном месте, которому дома никто не найдёт причины.
Появляется и то, чего раньше не было совсем, — ответ на вопрос про себя. «Что у тебя сейчас с плечами» восьмилетний обычно пропускает мимо ушей, потому что вопрос ему непонятен. Через год тот же ребёнок отвечает не задумываясь, что плечи подняты из-за тяжёлого рюкзака, который он таскает с восьми утра.
Что сказать вместо «выпрямись»: «Поставь обе ноги на пол» · «Посмотри, где сейчас стоит стакан» · «Отойди на шаг, я тебя целиком не вижу» · «Куда тебе сейчас давит рюкзак».
Когда дело не только в том, замечает ли ребёнок своё тело
Есть вещи, которые занятие не разбирает, и сказать о них честнее сразу.
Если ребёнок налетает на предметы и людей постоянно, в том числе в спокойной обстановке и без всякого второго дела, первый адрес медицинский. То же относится к равновесию, которое за последний год стало заметно хуже, и к жалобам на головокружение или боль. Идут сначала к педиатру, а он уже решает, нужен ли невролог. Территория эта врачебная целиком: диагнозов мы не ставим и обследования собой не подменяем, а откладывать визит в надежде, что само пройдёт, дороже всего обходится самому ребёнку.
Осанка — тоже не наша часть. Выраженная сутулость, плечи на разной высоте, жалобы на спину после школы разбираются с ортопедом и специалистом по лечебной физкультуре.
Бывает, что тело ребёнок чувствует хорошо, а рассыпается всё, как только к движению добавляется второе дело: сказать текст, посчитать шаги, не задеть соседа. Разговор тогда идёт про согласованность движений и число условий разом. Если же тело зажато и это держится не первый год, смотреть надо в сторону материала про зажимы у ребёнка.
Ваша часть работы, которую студия не сделает. Дома у тела должны быть настоящие поручения. Донести полную кастрюлю до стола, накрыть на пятерых, повесить куртку на верхний крючок, дотянуться до банки на второй полке. Каждое из них задаёт ребёнку один и тот же вопрос: где он сейчас, сколько занимает и хватит ли силы. Ребёнок, за которого носят, наливают и достают, остаётся без этих вопросов целиком, а заменить их упражнениями нельзя.
Как о теле говорят в «Дети райка»
Отдельного предмета про тело в программе нет. Работа идёт внутри сценического движения и актёрского мастерства, двух дисциплин из пяти, на которых стоит весь наш год. Группа у нас небольшая, восемь-двенадцать человек, самое большее пятнадцать. Поэтому лечь на пол, разойтись по площадке и никого не задеть получается у всех разом, без очереди из желающих попробовать.
Настоящая проверка приходит в мае, на прогонах со светом, звуком и костюмами. К этому дню ребёнок уже неплохо знает свои размеры, а костюм отменяет их разом. Рукав оказывается длиннее руки. Подол цепляется за угол, которого раньше хватало обойти впритык. Шляпа добавляет сверху полметра, и в дверь кулисы приходится входить иначе. Всё, что тело выучило про свой край за сезон, перестаёт совпадать, и мерку снимают заново — за один вечер и на чужой сцене.
Отсюда и просьба, которую мы повторяем каждую весну и которая кажется родителям формальной: прогон пропускать нельзя. Ребёнок, впервые надевший костюм на самом показе, весь вечер занят собой, а не историей, ради которой всё затевалось.
Меняется за год не осанка. Меняется то, что ребёнок вообще способен про себя сказать, и слышно это дома раньше, чем видно из зала. Что входит в базовую и углублённую программы и как собраны группы по возрастам, видно на странице для школьников.
Вопросы родителей
Ребёнок горбится за столом. Занятия выправят осанку?
Спину лечат ортопед и лечебная физкультура, к ним и стоит идти, если сутулость выраженная или плечи стоят на разной высоте. Наша часть скромнее. Ребёнок начинает замечать, что сейчас происходит с его спиной, плечами и опорой, а без этого любое домашнее «выпрямись» он выполняет вслепую. Обещать по осанке мы ничего не станем: она меняется позже всего и меньше всего.
Что говорить дома вместо «выпрямись», если замечания не держатся?
Работает всё, у чего есть первый шаг и проверка. Вместо «сядь нормально» — «поставь обе ноги на пол». Вместо «не размахивай» — «положи руки на стол, я хочу дослушать». Вместо «осторожнее» — «посмотри, где сейчас стоит стакан». Ребёнок выполняет то, что можно сделать руками и ногами прямо сейчас, а оценку своего вида выполнить нельзя никак.
Ребёнок не может усидеть на месте. Ему будет трудно у вас?
Сидеть неподвижно от него никто и не потребует. Занятие идёт стоя, лёжа на полу, в движении по площадке, и подвижному ребёнку тут обычно легче, чем за партой. Трудным местом у него оказывается другое — остановиться в нужную секунду и не сбить соседа. С этого и начинают, по одному условию за раз.
По чему понять, что ребёнок стал замечать своё тело?
Смотреть стоит на слова, а не на осанку. Сначала ребёнок начинает отвечать на вопрос «что у тебя сейчас с руками» — раньше он такого вопроса просто не понимал. Потом появляются собственные замечания: «мне неудобно», «я устал стоять», «тут тесно». Осанка меняется позже всего и меньше всего, и обещать по ней никто ничего не станет.
Сначала заметить, потом уже поправлять
Взрослый торопится к результату: чтобы спина была прямая, а стакан стоял в середине стола. Начинается всё раньше и выглядит скромнее. Ребёнок впервые за день замечает, на какой ноге стоит, и может сказать об этом словами. Пока этого нет, любое «выпрямись» он выполняет вслепую и держит ровно до тех пор, пока вы на него смотрите.