Требовательность держится на четырёх вещах: правило объявлено заранее, задача по силам, повтор разрешён, замечание сказано про работу. Давление начинается там, где вместо объяснения смысла в ход идут стыд, сравнение детей между собой, угроза забрать роль или страх подвести всех. Строгий взрослый при этом остаётся предсказуемым: ребёнок заранее знает, за что его поправят. Родителю не обязательно сидеть в зале, чтобы это проверить. По тому, что ребёнок пересказывает дома и в каком состоянии выходит с занятия, картина складывается довольно точно.
Про строгость на занятиях родители спрашивают редко и обычно поздно. Сначала ребёнку всё нравится, потом он вскользь роняет, что сегодня «всем досталось», а ещё через месяц перед выходом из дома у него внезапно находится причина остаться. Вопрос, который встаёт в эту минуту, звучит у всех одинаково. Там просто требуют или там уже давят.
По громкости голоса этот вопрос не решается. Взрослый в зале говорит громко по бытовым причинам. Помещение большое, двенадцать человек шумят, кого-то надо остановить, пока он не налетел на стойку со светом. Различать приходится по другому признаку — к чему обращено требование и что ребёнок из него вынес.
Требование бывает обращено к сцене, а бывает к самому ребёнку
Требовательность держится на четырёх опорах. Правило названо заранее и не меняется от настроения взрослого. Задача ребёнку по силам, пусть и на пределе. Повтор разрешён, попытка не последняя. Замечание сказано про работу. Уберите любую из четырёх опор, и на её месте окажется давление, даже если голос при этом никто ни разу не повысил.
Разница слышна в двух похожих фразах. «Говори громче, тебя не слышно из шестого ряда» — это про сцену: названо, что сделать и зачем. «Вечно ты мямлишь, из-за тебя ничего не разобрать» — это про человека, и делать с этим ребёнку нечего. Слова соседние, адресат разный.
Давление при этом бывает совсем тихим. Негромкое «ну ладно, значит, отдадим роль тому, кто старается» действует на девятилетнего сильнее любого крика: крик кончается через минуту, а эта фраза остаётся с ним до следующей недели. Родитель, который слушает пересказ и выискивает в нём повышенный тон, такую фразу пропускает мимо ушей вместе со всем остальным вечером.
Что нормально требовать от ребёнка на занятии
Список выходит скучный. Скучность здесь хороший признак. Чем понятнее и обыкновеннее требование, тем меньше в нём места для личного отношения взрослого к конкретному ребёнку.
- Приходить вовремя и не входить в чужую сцену посреди работы.
- Выучить текст к названному сроку, а не к тому дню, когда получится.
- Повторить сцену в четвёртый и в шестой раз, потому что с первого раза она не собирается почти никогда.
- Молчать за кулисами, пока на площадке идёт показ.
- Доделать до конца то, что не получается, хотя бы в черновом виде.
- Убрать за собой реквизит и вернуть стулья на место.
Без этих требований двенадцать человек не сыграют вместе ничего. Сцена собирается сообща, поэтому опоздание одного человека оплачивается временем одиннадцати остальных, которые сидят в зале и ждут.
Со школьным уроком тут заметна разница в устройстве дела. Уроку требование нужно, чтобы он вообще состоялся с тридцатью людьми сразу, и объяснять причину каждому некогда: правило действует само по себе. На репетиции требование каждый раз привязано к конкретной сцене, поэтому вопрос «а зачем так» здесь рабочий, и ответ на него входит в занятие. Ребёнок, которому объяснили, ради чего сцену играют в шестой раз, соглашается на шестой раз сам.
В «Дети райка» сроки настоящие, а не придуманные отдельным взрослым для порядка. У базовых групп зимой проходит зачёт по сценической речи, весной готовят этюды и сцены к зачёту по актёрскому мастерству, в июне идут итоговые показы со свидетельствами. К этим срокам готовятся всей группой, поэтому требовать подготовки от каждого здесь совершенно нормально и никого не удивляет.
Где требование превращается в давление: стыд, сравнение и роль как рычаг
Приёмов, по которым проходит эта черта, немного, и все они узнаваемы.
Стыд. «Посмотри, как на тебя все смотрят», «в твои годы стыдно этого не уметь». После такой фразы ребёнок занят уже не сценой. Всё его внимание уходит на то, чтобы его перестали разглядывать. Работа на этом останавливается.
Роль как рычаг. Роль в детском спектакле распределяют по задачам работы. Когда её начинают обещать за поведение и грозить отобрать за ошибку, ребёнок принимается беречься, и любая проба становится риском. Пробовать он перестаёт первым делом.
Сравнение детей между собой. «Вот у неё получается». Для десяти-тринадцатилетних это попадает особенно точно: в этом возрасте фокус и без взрослого смещён на себя, сравнение с другими идёт целыми днями и без всякой сцены. Сравнивать имеет смысл ребёнка с ним же в сентябре.
Страх подвести всех. Общая ответственность — рабочая вещь, пока она про дело: без тебя сцена не начнётся, тебя ждут. Как только она превращается в «из-за тебя мы провалимся», ребёнок получает вину за результат, которым один не управляет.
Отдельно стоит история про настоящие слёзы любой ценой. Взрослому, которому нужна на сцене подлинная эмоция, доступен короткий путь — залезть в личное: напомнить про умершего кота, про развод родителей, про то, чего ребёнок стесняется. В актёрской работе так не делают. Чувство появляется из действия и придуманных обстоятельств, и трогать для этого личную историю ребёнка незачем. Задача вроде «удержи друга», «скрой плохую новость», «добейся прощения» даёт живое переживание внутри выдуманной ситуации, откуда ребёнок спокойно выходит по окончании сцены.
По каким признакам родитель заметит, что черту перешли
Занятия вы не видите. Зато вы слышите пересказ и видите ребёнка через двадцать минут после того, как он вышел из зала. Этого достаточно, если знать, за чем следить.
- Из пересказа исчезла сцена, осталась оценка. «Я всё порчу», «я хуже всех». Про то, что именно переделывали, ребёнок сказать не может.
- Дома появилась чужая фраза о нём самом. Дети повторяют услышанное слово в слово, вместе с интонацией. «Я позорю группу» — формулировка не детская, он её где-то взял.
- Он не понимает, чего от него хотели. Требование было, объяснения не было. Это самый частый и самый ранний признак.
- Ошибка стала стоить дорого. Накануне занятия он повторяет текст до изнеможения, просит проверить его пятый раз, боится сбиться на репетиции.
- Тревога прицелилась в конкретного взрослого. Он заранее выясняет, кто будет вести занятие, и заметно расслабляется, услышав, что не этот человек.
- Он перестал рассказывать вовсе. Раньше вываливал всё подряд, теперь отвечает «нормально» и уходит в комнату.
- Тело отзывается раньше слов. Плохо спит накануне, по дороге болит живот, вернулись привычки, которых давно не было.
Один пункт из списка ничего не доказывает. У ребёнка бывает трудная неделя, ссора с приятелем, усталость к маю. Приглядываться стоит тогда, когда признаков набирается два-три сразу и держатся они уже не первую и не вторую неделю.
Что делать, если признаки совпали
Начните с ребёнка, но спрашивайте про эпизод. На «тебя там ругают?» почти любой отвечает «нет»: вопрос слишком общий, и отвечать на него нечем.
Что спросить вместо «тебя там ругают»: «Что сегодня переделывали?» · «Какими словами тебе это сказали?» · «Ты понял, ради чего так?» · «Кому ещё это говорили или только тебе?»
Дальше идёт разговор с педагогом, и начинать его легче с факта. «Он второй месяц говорит, что подводит группу. Расскажите, как это выглядит с вашей стороны» — это рабочее начало. Часть вопросов снимается за один такой разговор, потому что взрослые честно видят разные куски одной истории. Вы знаете, каким ребёнок приходит домой после занятия, а педагог знает, каким он был в зале эти два часа.
Посмотреть занятие своими глазами тоже возможно. В базовых группах в октябре проходят открытые уроки для родителей — за полтора часа в зале становится видно больше, чем за десять пересказов.
Если разговор ничего не сдвинул, спросите в студии, к кому обращаться дальше. Педагог здесь не сам по себе. За работой педагогов есть кому смотреть со стороны, и устроено это отдельно от разбора отношений с семьями — кто в студии видит занятия, кроме самого педагога. Просьба о переводе в другую группу тоже не катастрофа, ничьим поражением она не считается и портит куда меньше, чем молчание до самого июня.
Когда дело не только в требовательности педагога
Не всё, что ребёнок переживает как разнос, разносом было. Ребёнок, который боится ошибаться, слышит приговор в нейтральном «давай ещё раз» и приносит домой ровно те признаки из списка выше. Взрослый при этом не сделал ничего лишнего. Работать в такой ситуации придётся с самим страхом ошибки, а это отдельный разговор — что стоит за детским страхом ошибиться.
Бывает и совсем посторонняя причина, к занятиям отношения не имеющая. Ссора внутри группы, тяжёлый год в школе, слишком плотная неделя, когда после студии остаётся ещё два часа уроков.
Честно: статья и педагог тут не заменяют специалиста. Если держатся телесные признаки — нарушенный сон, боли в животе по утрам, отказ от еды, — первым идёт разговор с педиатром, а не с психологом и не со студией. С переживаниями и поведением идут к детскому психологу. Список признаков выше диагнозом не является и заменить разговор с врачом не может ни при каких обстоятельствах.
Своя часть работы есть и у вас, и её студия за родителя не сделает. Расскажите педагогу про особенности ребёнка до того, как что-то случится: тяжело переносит замечания при всех, замирает, когда торопят, неделю переживает любую резкость. Пять минут разговора меняют взрослому всю картину группы. И дома не устраивайте вторую репетицию: «покажи, чему научился» превращает занятие в ещё один экзамен. Две короткие попытки лучше десяти повторов до слёз.
Как со строгостью обходятся в «Дети райка»
Позиция студии умещается в две фразы: театр не должен ломать характер, он может помочь расширить возможности. Отсюда следует практическое правило. Требовать можно работы: точности, срока, повтора, тишины за кулисами. Характера требовать нельзя — тихого не переделывают в громкого, и задача сделать из ребёнка звезду здесь не стоит вовсе.
Часть рычагов давления убрана самим устройством года. На чтецком конкурсе ДЕБЮТ нет первых, вторых и третьих мест, дипломы получают все участники. У импровизационного БАТЛа цель названа прямо: не победа, а опыт сцены. Соревнованием, которого нет, не получится пригрозить.
Группы у нас по восемь-двенадцать человек, до пятнадцати в самых больших.
Одно жёсткое требование адресовано, кстати, не детям, а родителям: прогон перед показом пропускать нельзя. На прогоне ставят свет, проверяют костюмы и акустику, ребёнок впервые выходит в слепящий театральный свет и привыкает к нему до зрителей. Пропущенный прогон отыгрывается вечером премьеры на самом ребёнке, которому свет и костюм тогда достаются сразу при полном зале.
Одинаковыми взрослые от этого не делаются. Студия работает семнадцатый год, групп больше ста, филиалов двенадцать, темпераменты у педагогов разные. Громкий человек останется громким, и ребёнку, который пугается резких голосов, у него будет труднее даже без всякой перейденной черты. Спросить при первом же разговоре, как в группе разговаривают с детьми и что здесь делают, когда у ребёнка не получается, — нормально, и по тому, насколько легко отвечают, видно многое.
Какие программы есть для семи-тринадцати лет и как устроен учебный год, собрано на странице для школьников.
Вопросы родителей
Ребёнок говорит, что педагог кричал на группу. Это уже давление?
Громкость сама по себе ничего не доказывает, в большом зале взрослому иначе не докричаться до последнего ряда. Спрашивать стоит про слова. «Стоп, туда не заходим, там опасно» и «ты позоришь всю группу» ребёнок различает даже при одинаковой громкости. Первое он забудет через час, второе принесёт домой и будет повторять.
Строгий педагог — это плохо для ребёнка?
Строгость и давление живут в разных местах. Строгий взрослый предсказуем: правила названы заранее, одинаковы для всех и не меняются в зависимости от его настроения. Ребёнок у такого человека заранее знает, за что его поправят, поэтому половина тревоги снимается ещё до занятия. Тяжело становится там, где правила плавают, а замечание превращается в оценку самого ребёнка.
Ребёнок вдруг перестал хотеть на занятие. Значит, там давят?
Причин может быть много: ссора с кем-то из группы, трудный месяц в школе, усталость к маю, слишком плотная неделя. Начните с конкретного эпизода, а не с общего вопроса про обиды. Спросите, что переделывали на прошлом занятии, кому и какими словами это было сказано. По ответу обычно понятно, идёт речь о работе или о самом ребёнке.
Можно попросить, чтобы ребёнку не делали замечаний?
Работа без поправок не идёт: сцена собирается заходами, и уточнения — это и есть занятие. Просить имеет смысл о другом. Расскажите педагогу, что ваш ребёнок тяжело переносит замечания при всех или замирает, когда его торопят. Такая просьба выполнима, и взрослому она правда меняет картину.
Проверяется не громкость, а то, что ребёнок унёс с занятия
Занятие своей группы родитель почти никогда не видит целиком. Зато он каждую неделю слышит пересказ. Если из пересказа понятно, что переделывали и ради чего, работа идёт своим ходом, даже когда взрослый в зале строг и говорит громко. Если понятно только, каким ребёнок себя после этого почувствовал, разговаривать стоит на этой неделе, а не в июне.