Десять стихов на последний звонок, которые можно взять целиком: пять таких, где человек говорит от своего лица, и пять, где он говорит не о себе. Благодарности в лоб, слёз по уходящему детству и слов про то, как быстро всё пролетело, нет ни в одном — старшеклассник упирается обычно именно в них. Девять текстов укладываются в минуту, десятый длиннее и годится тому, кто хочет выйти всерьёз.
| Стихотворение | Строк | Чем берёт |
|---|---|---|
| Михаил Лермонтов, «Нет, я не Байрон, я другой…» | 12 | написано в семнадцать лет и звучит как речь ровесника |
| Марина Цветаева, «Моим стихам, написанным так рано…» | 12 | сказано о себе без жалобы и без хвастовства |
| Александр Блок, «О, я хочу безумно жить…» | 12 | не прощание, а заявление о том, что будет дальше |
| Владимир Маяковский, «А вы могли бы?» | 10 | кончается вопросом, брошенным в зал |
| Владислав Ходасевич, «Перешагни, перескочи…» | 7 | семь строк про то, чтобы вырваться |
| Фёдор Тютчев, «Нам не дано предугадать…» | 4 | самое короткое и самое взрослое в подборке |
| Александр Пушкин, «Друзья мои, прекрасен наш союз!…» | 8 | про свой класс, и ни слова про учителей |
| Афанасий Фет, «Учись у них — у дуба, у берёзы» | 12 | обращено к тем, кто в школе остаётся |
| Алексей К. Толстой, «Коль любить, так без рассудку…» | 8 | восемь строк, в которых нет ни одной грустной ноты |
| Владимир Маяковский, «Послушайте!» | 30 | готовый номер для того, кто уже выходил на сцену |
Пять, которые можно сказать от своего лица
Михаил Лермонтов. «Нет, я не Байрон, я другой…»
Нет, я не Байрон, я другой,
Ещё неведомый избранник,
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
Я раньше начал, кончу ране,
Мой ум немного совершит;
В душе моей, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит.
Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы?
Я — или Бог — или никто!
Лермонтову было семнадцать, когда он это написал, и слышно это сразу. Никто здесь не подводит итогов и не благодарит: человек объясняет, что он не такой, как все думают. В семнадцать это самая понятная на свете мысль. Строка про «кончу ране» выглядит мрачной только на бумаге, а вслух звучит как «я тороплюсь». Читается ровно, почти сухо. Последнюю строку не надо выкрикивать — там три части, разделённые тире, и держатся они паузами, а не громкостью.
Марина Цветаева. «Моим стихам, написанным так рано…»
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я — поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
— Нечитанным стихам! —Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берёт!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
Цветаевой было двадцать. Всё стихотворение — одно предложение, и главное слово в нём стоит в самом конце. Поэтому вслух его нельзя читать строфами: если голос ставит точку в конце четвёртой и восьмой строки, мысль рассыпается и финал повисает ни на чём. Держите линию до последнего слова, а перед ним возьмите паузу. Подростку тут ничего не нужно изображать. Он говорит, что его время ещё придёт, и говорит это спокойно, не хвастаясь и никому ничего не обещая.
Александр Блок. «О, я хочу безумно жить…»
О, я хочу безумно жить:
Всё сущее — увековечить,
Безличное — вочеловечить,
Несбывшееся — воплотить!Пусть душит жизни сон тяжёлый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, —
Быть может, юноша весёлый
В грядущем скажет обо мне:Простим угрюмство — разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь — дитя добра и света,
Он весь — свободы торжество!
Здесь нет ни школы, ни прощания. Есть человек, который говорит, чего хочет от жизни, — и на последнем звонке это ровно то, чего от выпускника ждут, только без слащавости. Первая строфа идёт на одном движении, четыре глагола подряд, и разрывать её паузами не надо. Вторая — тише всего в тексте. Две последние строки многие начинают поднимать голосом, и это единственное место, где текст можно испортить. Сказанные просто, они сильнее.
Владимир Маяковский. «А вы могли бы?»
Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?
Десять строк, из них шесть — рассказ о том, что человек сделал, и четыре — вопрос. Вопрос настоящий, на него в зале мысленно отвечают, и в этом весь смысл номера. Главная ошибка — играть дерзость. Текст дерзкий сам по себе, и добавленная сверху наглость превращает его в кривляние, которое одноклассники считывают мгновенно. Первые шесть строк говорятся тем же голосом, каким рассказывают, как вчера шли домой. Вопрос — чуть медленнее и без нажима.
Владислав Ходасевич. «Перешагни, перескочи…»
Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…
Сам затерял — теперь ищи…Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.
Семь строк, а внутри разворот на сто восемьдесят градусов. Сначала человека зовут вырваться и лететь, а в конце оказывается, что он ходит по квартире и ищет ключи. Подростку, который не выносит пафоса, этот текст подходит лучше остальных: пафос в нём снят самим автором, и притворяться не приходится ни секунды. Читать надо не торопясь, особенно четыре глагола в начале — они похожи и легко слипаются в скороговорку. После многоточия в пятой строке нужна пауза длиннее обычной, иначе шутка в конце не сработает.
Пять, где говорить придётся не о себе
Фёдор Тютчев. «Нам не дано предугадать…»
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовётся, —
И нам сочувствие даётся,
Как нам даётся благодать…
Четыре строки, десять секунд. Это выход для того, кто вообще не хочет стоять перед школой долго, и при этом не отговорка. Коротким текстом линейку открывают и закрывают чаще, чем длинным. Тютчев не прощается и никого не благодарит, он говорит вещь, которая в этот день верна для всех, кто во дворе. Разгонять четверостишие нельзя. После «отзовётся» нужна остановка, а последнее слово договаривается до конца — на многоточии голос обычно уходит вниз и пропадает.
Александр Пушкин. «Друзья мои, прекрасен наш союз!…»
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он, как душа, неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен,
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни завело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
Восемь строк из «19 октября» — стихотворения, которое Пушкин написал к годовщине лицея, для своих. Учителей в них нет, школы как учреждения тоже нет; есть класс, который разъезжается. Из всей подборки это единственный текст, который говорится не залу вообще, а конкретным людям, стоящим рядом, и разница слышна сразу. Первая строка — восклицание, но не крик. Дальше три строки идут перечислением на одном дыхании, и в них важно не частить: «неколебим, свободен и беспечен» разваливается, если проглотить середину.
Афанасий Фет. «Учись у них — у дуба, у берёзы»
Учись у них — у дуба, у берёзы.
Кругом зима. Жестокая пора!
Напрасные на них застыли слёзы,
И треснула, сжимаясь, кора.Всё злей метель и с каждою минутой
Сердито рвёт последние листы,
И за сердце хватает холод лютый;
Они стоят, молчат; молчи и ты!Но верь весне. Её промчится гений,
Опять теплом и жизнию дыша.
Для ясных дней, для новых откровений
Переболит скорбящая душа.
Текст про зиму, сказанный в мае, и работает он именно на этом. Одиннадцатиклассник обращается к тем, кто остаётся, и говорит им не «удачи вам», а «выдержи и жди». Совета без сюсюканья на этот день почти не найти, и вот он. Строка «Они стоят, молчат; молчи и ты!» — перелом всего стихотворения, после неё нужна долгая пауза, а «Но верь весне» говорится уже другим голосом, теплее и тише. Слово «жизнию» произносится так, как написано, — это старая форма, и её стоит проговорить дома вслух пару раз, чтобы не споткнуться на линейке.
Алексей К. Толстой. «Коль любить, так без рассудку…»
Коль любить, так без рассудку,
Коль грозить, так не на шутку,
Коль ругнуть, так сгоряча,
Коль рубнуть, так уж сплеча!Коли спорить, так уж смело,
Коль карать, так уж за дело,
Коль простить, так всей душой,
Коли пир, так пир горой!
Восемь строк, в которых никто не грустит и не подводит итогов. На линейке, где всё подряд говорится с придыханием, такой текст слышно за счёт одного контраста. Ритм несёт сам, поэтому опасность здесь ровно одна — разогнаться и отбарабанить. Каждая строка — отдельное дело, между ними нужны маленькие остановки, а последнюю не надо тянуть: «пир горой» звучит сильнее коротко.
Владимир Маяковский. «Послушайте!»
Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянётся —
не перенесёт эту беззвёздную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звёзды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!
Самый длинный текст подборки, минута с небольшим, и он для того, кто уже стоял перед залом и не боится. Середина — история про постороннего человека, который бежит к богу просить звезду, и рассказывать её надо как историю, спокойно. Слово «Послушайте!» стоит в начале и в конце: это не восклицание для красоты, а обращение, с которого начинают разговор, и произносится оно негромко. Лесенка, которой Маяковский печатал строки, показывает не паузы, а места, где можно взять воздух. Если читать по ней буквально, останавливаясь после каждого обрывка, текст рассыпется на двадцать кусков.
Целиком мы печатаем только то, у чего истёк срок авторских прав, поэтому в подборке классика. Два текста, которые на последний звонок просят чаще прочих, найти придётся самим: «Не позволяй душе лениться» Николая Заболоцкого и «Капитаны» Николая Гумилёва — того самого, что начинается «На полярных морях и на южных». Оба длинные, оба требуют опыта, и оба для семнадцати лет подходят гораздо больше, чем поздравления из родительского чата.
«Я это читать не буду»
Отказ звучит как каприз, а устроен иначе. К пятнадцати-шестнадцати годам человек различает неправду в чужой речи быстрее взрослого, и это не талант, а следствие возраста. Всё это время он занят вопросом, кто он такой и на кого похож. Значит, он весь день сортирует чужие слова на настоящие и сказанные для вида. Текст, где выпускник благодарит школу за то, что она сделала из него человека, попадает в эту сортировку мгновенно.
Дальше решает цена. Говорить он будет не чужому залу, а тем, с кем девять лет просидел в одном кабинете, и в этом возрасте нет людей, чьё мнение весило бы больше. Авторитет школы к старшим классам падает, вес своего круга растёт — так работает сепарация, ради которой весь возраст и существует. Предложение выйти и произнести вслух неправду он слышит как предложение испортить себе последний месяц: цитировать будут долго и с удовольствием.
И третье, о чём дома думают редко. У него уже есть право отказаться, и он про это право знает. К старшим классам подросток принимает примерно половину решений о себе, а с текстом от первого лица меньшинством голосов вопрос и не решается. Заставить произнести можно. Сказать — нельзя.
Что делается с голосом, когда человек не верит в то, что говорит
Отсюда видно, почему уговоры не помогают, а положение выправляет только смена текста. Тот, кого всё-таки вывели с чужими словами, решает на линейке две задачи сразу: произнести текст и одновременно показать своим, что он к этому тексту отношения не имеет. Вторая задача съедает всё.
Звучит это узнаваемо. Ровная нота от первой строки до последней — интонацию он снимает нарочно, потому что любая интонация означала бы, что он в это играет всерьёз. Темп ползёт вверх, потому что чем быстрее, тем скорее кончится. Концы строк проглатываются, дыхание уходит вверх, к середине текста воздуха уже нет. Иногда добавляется усмешка на середине фразы, и это не наглость, а подпись под сказанным: я не всерьёз, не считайте это за мои слова. Со стеснением такое не спутать. Стеснительный говорит тише, но живо; здесь наоборот — громко и мёртво.
Просьба «прочитай с чувством» делает хуже вдвое. Поверх неправды кладётся ещё и изображённое чувство. Получается то, что в нашем деле называют штампом — опущенная голова, жалобный голос, специально печальное лицо. Чувство вообще не берут отдельной задачей, оно приходит из действия и обстоятельств. Проще всего это проверяется дома: попросите не «почувствовать», а ответить на три вопроса по тексту — где это сказано, кому и чего говорящий хочет добиться. У Фета отвечается сразу: сказано тем, кто остаётся, чтобы они выдержали свою зиму. У Пушкина — своим, чтобы через двадцать лет они всё ещё были своими. Как только эти ответы найдены, голос перестаёт быть плоским без всяких упражнений на выразительность.
Как выбирают текст те, кто выходит на сцену не раз в году
Порядок простой, и он занимает один вечер.
- Прочитать вслух целиком один раз и заметить строку, на которой захотелось усмехнуться или прибавить скорость. Это и есть место, в которое человек не верит.
- Посчитать такие места. Одно-два — текст берём, а строки убираем: стихотворение не обязано звучать целиком, и половина подборки выше как раз строфы, а не полные тексты.
- Если фальшь сидит в самой задаче текста — «я благодарю», «я прощаюсь с детством», — менять нужно текст целиком. Правкой строчек это не лечится.
- Проверить, есть ли внутри мысль, с которой он согласен сегодня. Любить весь текст необязательно: с ним можно спорить, и спор — рабочая позиция, если подросток опирается на то, что в тексте написано, а не на общее раздражение.
- Выбирает он. Текст, выбранный за него, произносится ровно так, как произносят чужое. Взрослому остаётся принести варианты и отойти.
Есть и шестой пункт, который в школе обычно недоступен, но знать про него стоит. Чем меньше расстояние между языком текста и языком говорящего, тем меньше соблазна «читать как в школе». Мы работаем с современной литературой и драматургией, с текстами после 1990 года, и причина ровно эта: подростку не приходится сначала переводить фразу на свой язык, а потом делать вид, что она его собственная. Если школа выбор не диктует, а классика не идёт совсем, ищите современный текст — и тогда весь порядок выше повторяется с ним.
Подборка собрана к последним звонкам мая 2027 года, и через год она будет той же: классика не устаревает, а список текстов, которые старшеклассник произносить отказывается, не меняется десятилетиями.
Ещё про май. Кажется, что записываться куда-то в конце учебного года поздно и надо ждать сентября. Набор у нас идёт весь год и во всех филиалах, так что девятикласснику, которому после линейки понравилось выходить и говорить, ждать три месяца незачем. Чем заняты подростковые группы между показами — они там не только исполняют, но и сами придумывают тексты, музыку и костюмы, — видно в телеграм-канале студии.