Десять стихов на выпускной в четвёртом классе: пять читает один человек, пять раскладываются на два-три голоса — для класса, где выйти хотят все. В таблице длина и то, чем каждый берёт, ниже все десять целиком.
| Стихотворение | Голосов | Строк | Чем берёт |
|---|---|---|---|
| Александр Пушкин, «Простите, верные дубравы!» (отрывок) | один | 10 | прощание с местом, написанное сразу после выпуска |
| Алексей Плещеев, «Мой садик» | один | 20 | длинный на вид, лёгкий на слух: фразы короткие |
| Афанасий Фет, «Летний вечер тих и ясен» | один | 8 | самый короткий, покой и движение в двух строфах |
| Михаил Лермонтов, «Парус» | один | 12 | два вопроса, на которые никто не отвечает |
| Аполлон Майков, «Сенокос» | один | 16 | четыре летних кадра, последний смешной |
| Николай Некрасов, «Зелёный Шум» (отрывок) | два-три | 22 | припев, который говорят все вместе |
| Иван Суриков, «В ночном» (отрывок) | два-три | 12 | кони, ночное и «то-то детям воля» |
| Александр Блок, «На лугу» | два | 12 | вопрос и ответ, реплики готовы |
| Иван Никитин, «В синем небе плывут над полями» | три | 12 | три строфы — три законченные картины |
| Иван Крылов, «Стрекоза и Муравей» | три | 30 | роли расписал сам автор, делить не нужно |
Стихов, написанных прямо про выпускной в четвёртом классе, среди них нет. Почему на их месте оказались парус, сенокос и ночное — объяснено ниже, сразу после текстов.
Пять текстов для одного чтеца
Александр Пушкин. «Простите, верные дубравы!»
Первые десять строк.
Простите, верные дубравы!
Прости, беспечный мир полей,
И легкокрылые забавы
Столь быстро улетевших дней!
Прости, Тригорское, где радость
Меня встречала столько раз!
На то ль узнал я вашу сладость,
Чтоб навсегда покинуть вас?
От вас беру воспоминанье,
А сердце оставляю вам.
Написано летом 1817 года восемнадцатилетним Пушкиным перед отъездом из псковской деревни, где он прожил пять недель сразу после выпуска из Лицея. Совпадение с поводом полное, и другого такого текста в подборке нет. Стихотворение длиннее: дальше поэт мечтает вернуться под липы, и мысль уходит в сторону будущего. На выпускном сильнее остановиться на десятой строке. Тригорское — усадьба, где Пушкин гостил; ребёнку надо знать, что это дом и сад, иначе слово прозвучит как случайный набор звуков.
Алексей Плещеев. «Мой садик»
Как мой садик свеж и зелен!
Распустилась в нём сирень;
От черёмухи душистой
И от лип кудрявых — тень…
Правда, нет в нём бледных лилий,
Горделивых георгин,
И лишь пёстрые головки
Возвышает мак один.Да подсолнечник у входа,
Словно верный часовой,
Сторожит себе дорожку,
Всю поросшую травой…
Но люблю я садик скромный:
Он душе моей милей
Городских садов унылых
С сетью правильных аллей.И весь день, в траве высокой
Лёжа, слушать бы я рад,
Как заботливые пчёлы
Вкруг черёмухи жужжат.
Двадцать строк пугают родителей зря: фразы тут короткие, каждая занимает строку-две, и текст ложится легче многих восьмистрочных. По сути это и есть каникулы, сказанные заранее, — сад, трава, целый день ничегонеделания. Последняя строфа короче остальных, всего четыре строки, и в ней всё, ради чего стоит дочитать. Значит, её нельзя проглатывать: перед «и весь день» нужна пауза, иначе пчёлы приедут прицепом к городским аллеям.
Афанасий Фет. «Летний вечер тих и ясен»
Летний вечер тих и ясен;
Посмотри, как дремлют ивы;
Запад неба бледно-красен,
И реки блестят извивы.От вершин скользя к вершинам,
Ветр ползёт лесною высью.
Слышишь ржанье по долинам?
То табун несётся рысью.
Восемь строк, и берут их обычно те, кому длинный текст пока страшен. Внутри спрятана вся работа взрослого чтеца: первая строфа стоит на месте, вторая едет. Прочитать их с одной скоростью — значит потерять табун. И два слова, обращённых к залу, — «посмотри» и «слышишь» — говорят живым людям в третьем ряду, а не в воздух.
Михаил Лермонтов. «Парус»
Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далёкой?
Что кинул он в краю родном?..Играют волны — ветер свищет,
И мачта гнётся и скрыпит…
Увы! он счастия не ищет
И не от счастия бежит!Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
Ближе всех к поводу после Пушкина: кто-то ушёл из одного места и ищет другое, и что именно он там ищет, неизвестно. Текст трудный, но не длиной, а тем, что первые два вопроса остаются без ответа. Дети, привыкшие, что вопрос требует ответа, произносят их одинаково и торопливо. Разница между ними есть: первый смотрит вперёд, второй назад. Прочитайте их дома по очереди, разделив паузой, — сразу слышно, что это два разных вопроса. Последняя строка про бури и покой уже не картинка, а вывод, и торопиться в ней некуда: она держит всё стихотворение.
Аполлон Майков. «Сенокос»
Пахнет сеном над лугами…
В песне душу веселя,
Бабы с граблями рядами
Ходят, сено шевеля.Там — сухое убирают:
Мужички его кругом
На воз вилами кидают…
Воз растёт, растёт, как дом…В ожиданьи конь убогий
Точно вкопанный, стоит…
Уши врозь, дугою ноги
И как будто стоя спит…Только жучка удалая,
В рыхлом сене, как в волнах,
То взлетая, то ныряя,
Скачет, лая впопыхах.
Четыре строфы — четыре кадра, и последний смешной. На выпускном такой текст нужен обязательно: после трёх чтецов с воспоминаниями зал устаёт от торжественности, и весёлое стихотворение его возвращает. Одна ловушка, в которую попадает почти каждый: жучка тут — не жук, а собака, дворовая кличка. Ребёнок, прочитавший её как насекомое, всю строфу говорит про что-то другое.
Пять текстов на два-три голоса
Николай Некрасов. «Зелёный Шум»
Начало стихотворения.
Идёт-гудёт Зелёный Шум,
Зелёный Шум, весенний шум!Играючи расходится
Вдруг ветер верховой:
Качнёт кусты ольховые,
Подымет пыль цветочную,
Как облако: всё зелено,
И воздух и вода!Идёт-гудёт Зелёный Шум,
Зелёный Шум, весенний шум!Как молоком облитые,
Стоят сады вишнёвые,
Тихохонько шумят;
Пригреты тёплым солнышком,
Шумят повеселелые
Сосновые леса;
А рядом новой зеленью
Лепечут песню новую
И липа бледнолистая,
И белая берёзонька
С зелёною косой!..
Две строки припева повторяются — это готовое место для общего голоса. Припев говорят вместе, картины между ним по одному, и распределение придумывать не надо, оно уже в тексте. Дальше стихотворение уходит во взрослую историю, поэтому в хрестоматиях печатают ровно этот кусок. Отрепетировать стоит одно: вступление в припев. Втроём начать слово одновременно трудно, помогает вдох на общий счёт, взятый заранее.
Иван Суриков. «В ночном»
Первые двенадцать строк.
Летний вечер. За лесами
Солнышко уж село;
На краю далёком неба
Зорька заалела;
Но и та потухла. Топот
В поле раздаётся;
То табун коней в ночное
По лугам несётся.Ухватя коней за гриву,
Скачут дети в поле.
То-то радость и веселье,
То-то детям воля!
Про лето впереди в подборке нет текста прямее: дети, кони, ночь и воля. Последняя строка кончает выступление на подъёме, а не на грусти, и для конца четвёртого класса это точнее любого прощания. Устроен он для двух-трёх голосов идеально и заодно показывает, как делить: смысловой шов проходит внутри пятой строки, на словах «Но и та потухла». Закат погас — и тут же, в той же строке, начинается топот.
Александр Блок. «На лугу»
Леса вдали виднее,
Синее небеса,
Заметней и чернее
На пашне полоса,
И детские звонче
Над лугом голоса.Весна идёт сторонкой,
Да где ж она сама?
Чу, слышен голос звонкий,
Не это ли весна?
Нет, это звонко, тонко
В ручье журчит волна.
Вторая строфа сама разложена на реплики: догадка, вопрос, ответ. Двое читают её как разговор, и придумывать ничего не нужно — Блок уже всё сделал. Первую строфу отдают тому, кто читает ровно и не торопится: там шесть строк подряд про то, как всё стало виднее и звонче, и держится она только спокойным темпом. Отвечающему стоит начинать своё «нет» не сразу, а после короткой паузы: он ведь прислушивается.
Иван Никитин. «В синем небе плывут над полями»
В синем небе плывут над полями
Облака с золотыми краями;
Чуть заметен над лесом туман,
Тёплый вечер прозрачно-румян.Вот уж веет прохладой ночною;
Грезит колос над узкой межою;
Месяц огненным шаром встаёт,
Красным заревом лес обдаёт.Кротко звёзд золотое сиянье,
В чистом поле покой и молчанье;
Точно в храме, стою я в тиши
И в восторге молюсь от души.
Редкий случай, когда поровну и по смыслу — одно и то же. Три строфы, три законченные картины, вечер, месяц, звёзды; троим чтецам достаётся по четыре строки, и текст от этого не страдает нисколько. Если в классе спор о справедливости уже идёт, берите этот. Последние две строки говорят о молитве; когда в школьном зале они ни к чему, текст заканчивают на восьмой строке — картина там целая.
Иван Крылов. «Стрекоза и Муравей»
Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол, и дом.
Всё прошло: с зимой холодной
Нужда, голод настаёт;
Стрекоза уж не поёт:
И кому же в ум пойдёт
На желудок петь голодный!
Злой тоской удручена,
К Муравью ползёт она:
«Не оставь меня, кум милый!
Дай ты мне собраться с силой
И до вешних только дней
Прокорми и обогрей!» —
«Кумушка, мне странно это:
Да работала ль ты в лето?» —
Говорит ей Муравей.
«До того ль, голубчик, было?
В мягких муравах у нас
Песни, резвость всякий час,
Так, что голову вскружило». —
«А, так ты…» — «Я без души
Лето целое всё пела». —
«Ты всё пела? это дело:
Так поди же, попляши!»
Единственный текст подборки, где делить ничего не надо: роли расписал Крылов. Автор, Стрекоза, Муравей — трое, и каждый знает, где вступает. Берут его на выпускной ради лёгкого номера в середине программы, а лето, которое тут позади, в мае звучит шуткой: у зала оно как раз впереди. Работы всё равно хватит, и вся она в конце. Последние четыре строки идут короткими перебивками, «А, так ты…» обрывается на полуслове, и попасть в этот темп с первого раза не выходит ни у кого. Репетируют именно их, остальное держится само.
Откуда взяты эти десять
Выпускной в начальной школе — праздник молодой, и старая поэзия его не застала. У Пушкина, Некрасова и Фета такого дня в году просто не было, написать про него они не могли. Всё, что находится по запросу «прощай, начальная школа», сочинено недавно; у таких текстов есть живые авторы и наследники, и перепечатывать их целиком нельзя. Здесь стоят стихи, у которых срок охраны давно вышел, — потому они и лежат полностью, а не первыми четырьмя строками со ссылкой «читать дальше».
Отсюда и темы. Море, дорога, сенокос, летний вечер, ночное — это ровно то, что происходит с четвёртым классом в мае, только сказанное не про школу. И выясняется вещь, которую редко проверяют: такой текст ребёнку ближе прямого. В десять лет он не прощается — он выходит на каникулы.
Как класс делит один текст между тремя
Первое, что делают в школе, — считают строки и раздают поровну. Двенадцать на троих, каждому по четыре, никому не обидно. На первой же репетиции это разваливается: четвёртая строка почти никогда не совпадает с концом мысли, и второй чтец начинает с середины фразы, которую не он начинал. Слушатель в этот момент теряет нить, хотя все слова произнесены правильно. Исключение одно — басня: у Крылова роли выписаны, и делить там нечего.
Делить надо по швам, а не по счёту. У Сурикова первый кусок кончается словами «Но и та потухла»: закат догорел, картина закрыта. И тут же, в той же пятой строке, начинается вторая — «Топот в поле раздаётся». Значит, первому достаётся четыре с половиной строки, второму три с половиной, и текст поедет. Куски выходят неравные, и это нормально. Договорённость «всем поровну» справедлива для детей и разрушительна для стихотворения: она режет мысль там, где кончился счёт. Когда поровну нужно позарез, берите текст, который на это устроен, — у Никитина три строфы и три законченные картины, там счёт и смысл совпадают сами.
Дальше начинается то, из-за чего многоголосное чтение разъезжается чаще всего. Ребёнок выучил свой кусок и, пока говорит сосед, ждёт: считает про себя строки до вступления и внутренне отсутствует. Из зала это видно — он смотрит в пол и оживает ровно на своём первом слове. На площадке с этим работают отдельно и долго, потому что привычка помнить только собственный текст сидит крепко: вступать нужно от последнего слова соседа, услышанного по-настоящему, а не от своей первой строки. Дома проверяется за минуту. Попросите соседа один раз прочитать свою часть медленнее обычного. Вступил вовремя — слушал. Влез раньше — считал.
Репетируют поэтому не куски, а переходы. Свои строки каждый знает к третьему дню, а спотыкается класс всегда в одних и тех же местах — там, где текст переходит из рук в руки. Пять минут на стыки дают больше, чем полчаса повторения своего. И маленькое, но заметное: двое или трое — это ещё не хор, за общим звуком тут не спрячешься, каждого слышно отдельно. Для ребёнка, который в одиночку выходить пока не готов, это хорошая середина.
Прощальная интонация, которой у него ещё нет
Взрослому в конце четвёртого класса грустно. Ребёнку — нет, и дело не в бесчувственности: первого сентября он придёт в ту же школу, к тем же одноклассникам, только этажом выше, а перед этим у него три месяца свободы. Просьба «прочитай с чувством, это же прощание» обращена к переживанию, которого у него пока нет. И он делает вид. Вид у всех детей получается одинаковый: гласные тянутся, голос к концу строки падает, лицо становится печальным отдельно от слов. Из третьего ряда слышно, что человек изображает.
Интонацию вообще не назначают заранее, она приходит из понимания, что происходит в строке. Поэтому вместо «прочитай грустно» дайте ребёнку дело внутри текста. У Лермонтова волны играют, ветер свищет, мачта гнётся под ним и скрипит, а человек, который на это смотрит, спрашивает, что парус бросил дома. Вот про это и надо говорить: про волны, про мачту, про вопрос. Грусть, если она в зале есть, зал добавит сам — это его работа, а не работа чтеца.
Дела в этих текстах хватает почти везде. Подсолнух сторожит заросшую дорожку, бабы ворошат сено, собака ныряет в стогу, кони уходят в ночное. По-настоящему прощальный здесь один, пушкинский, и выпускной он выдерживает ровно потому, что и в нём есть предметы: дубравы, поля, дом, откуда уезжают. Пушкин не объявляет, что ему грустно. Он перечисляет, с чем прощается, — а вывод делает тот, кто слушает.
Четвёртый класс — первый зал, где сидят свои
До этого мая ребёнок выходил с чужой темой. На новогоднем утреннике он говорил про зиму, восьмого марта — про весну и маму, на линейке — про сентябрь. Тему приносил праздник, и чтец был при ней исполнителем. В конце четвёртого класса впервые совпадает другое: в зале сидят люди, с которыми он прожил четыре года, и учительница, которая с сентября перестанет быть его учительницей. Текст про дорогу становится его собственным в ту минуту, когда он понимает, про что говорит на самом деле.
Разговор об этом стоит одного вечера, и лучше провести его до заучивания. Спрашивать «что ты чувствуешь» бесполезно, спросите конкретнее: что он вспомнит на строке «а сердце оставляю вам». Пусть назовёт одно — кабинет, окно, случай, человека. Одно, а не список: список он начнёт перебирать вместо того, чтобы говорить. Дальше эта строка у него всегда будет про названное, и разница слышна до последнего ряда.
В студии этим занимается сценическая речь, и работа там устроена так же: разбирают, какая мысль в предложении главная, где она поворачивает, к чему ведёт весь текст. Ребёнок, который это разобрал, читает не громче других. Он читает понятнее, а на школьном празднике, где двадцать чтецов подряд, понятнее — это и есть заметнее.
Тексты в подборке старше той школы, в которой их будут читать, и к выпускным мая 2027 года она не устареет: меняются выпускники, а парус, сенокос и ночное остаются те же.
Дальше в разделе: десять стихов на последний звонок — для тех, кто уходит из школы совсем; двенадцать книг для чтения вслух с четырёх до шести — если дома подрастает младший и лето впереди у него тоже длинное.
Как трое ведут один текст и передают его друг другу на ходу, на бумаге не покажешь — это слышно. Обычные репетиции, прогоны и показы студия выкладывает в телеграм-канале, смотреть можно без всяких решений. А если после выпускного окажется, что выходить и говорить ему понравилось, ждать сентября незачем: набор у нас к первому числу не привязан.