Дети обращаются друг с другом так, как устроено их общее дело. Когда работа не складывается без соседа, с ним считаются задолго до всякой симпатии, и требования вроде «дослушай до конца» держатся сами, потому что нужны делу. Второе, что задаёт тон, — взрослый в зале: его способ разговаривать дети разбирают внимательнее любых правил на стене. Поэтому о среде судят по трудным минутам, а не по спокойным.
«Хорошее окружение» взрослый произносит уверенно, а расшифровать берётся редко. Обычно за фразой стоит картинка. Рядом дети поспокойнее, никто никого не задирает, ничего дурного ребёнок оттуда не принесёт. Записывая ребёнка в группу, взрослый и рассчитывает главным образом на удачный подбор людей вокруг него.
В такой картинке всё решено до первого занятия. Между тем один и тот же состав обращается друг с другом по-разному, и зависит это от двух вещей. Чем детей заняли. Как разговаривает взрослый, который стоит рядом.
Обращение друг с другом задаёт общее дело, а не удачно подобранный состав
Соберите десять детей в комнате и не дайте им работы. Через полчаса расстановка сложится сама, и складывается она обычно по громкости: заметнее тот, кто напористее и смешнее, он же назначает, над чем здесь принято смеяться. Взрослому останется гасить то, что уже началось.
Теперь выдайте тем же десятерым дело, которое в одиночку не делается. У сцены есть день показа, а у каждого в ней своё занятие, без которого история не сходится. С этой минуты в компании появляются требования, и придумывает их не воспитатель.
Дослушать до конца приходится потому, что иначе не поймёшь, где твой ход. Не хохотать над чужой неудачной пробой — потому что через десять минут пробовать будешь ты, а память у одиннадцатилетних отличная. Чужую вещь надо вернуть на место, иначе к следующему занятию искать её будут все вместе, включая тебя.
Главная мысль: правило, причина которого лежит внутри работы, дети соблюдают и без взрослого; правило, объявленное со стороны, действует при взрослом и заканчивается за дверью.
Разным детям в общей работе находится разное дело
В одной сцене одновременно нужны свойства, которые между собой не сочетаются. Медленный и въедливый доводит кусок, брошенный бы быстрым на третьем заходе. Громкий вытаскивает провисшее место. Тихий замечает, что партнёр запнулся, раньше остальных, поэтому рядом с растерявшимся ставят обычно именно его.
Пока у каждого свойства есть применение, непохожесть перестаёт быть темой для обсуждения. Ребёнка в такой компании обсуждают по другому признаку: сделал он свой кусок или подвёл семерых, ждавших его выхода.
Обещать, что смеяться над непохожим дети разучатся, мы не станем. Это умеют везде, и театральный зал тут не исключение. Зависит от места другое — становится ли отличие ребёнка в работе полезным и есть ли рядом взрослый, называющий происходящее вслух.
Лет с одиннадцати ребёнок всерьёз занят вопросом, какой он среди этих людей. Чужая оценка весит в эти годы больше собственной, а любое отличие читается как позиция в общем ряду, поэтому среда здесь важна как никогда. К шестнадцати вес смещается. Подросток выбирает круг сам, а нужен ему в первую очередь взрослый со стороны, чьё мнение для него что-то значит.
Дети перенимают у взрослого способ разговаривать, а не список правил
Взрослый в зале — самый заметный человек в комнате, и разглядывают его внимательнее, чем ему кажется. Перенимают при этом не слова про уважение. Перенимают способ: как он слушает, чем отвечает на ошибку, что делает, когда работа встала совсем.
Насмешка возвращается быстрее прочего. Стоит взрослому один раз пройтись по ребёнку остроумно и при всех, приём немедленно расходится по группе, ведь он на глазах у всех сработал. Обратное действует так же надёжно: после того как взрослый вслух признал собственную ошибку в разборе, ошибаться на этом занятии становится не страшно всем, кто это слышал.
В «Дети райка» такие вещи держат за часть работы педагога, а не за его личное свойство. Слушать. Называть границу словами, а не тоном. Признавать свою ошибку. А про насмешку в зале нормально спросить прямо на знакомстве, до всякой записи.
Проверить это по описанию нельзя никак, включая описание, которое вы читаете сейчас. Смотреть придётся своими глазами, и минута, в которую у ребёнка не получилось, покажет больше, чем весь остальной час.
Трудные минуты здесь проходят при взрослом, а не в коридоре
Школе надо провести тридцать человек через программу и успеть к июню. Отношения детей между собой в эту работу не входят, поэтому и живут они за её пределами: на перемене, в раздевалке, в переписке после уроков. Взрослого там нет по устройству дня, и разобрать историю оказывается некому, а на ход урока она никак не влияет.
На занятии, где восемь человек собирают одну сцену, обращение друг с другом входит в саму работу. Спор о том, чей вариант играть, идёт вслух и при взрослом. Отказ работать в паре обнаруживается в ту же минуту, потому что сцену вдвоём иначе не пройти.
Отсюда следствие, неудобное для тревожного взрослого. Ссоры в такой группе случаются чаще, чем в компании, где детям делить нечего. Мерить среду их отсутствием бесполезно, а смотреть стоит на то, доходит ли трудный эпизод до разбора и садятся ли дети после него доделывать кусок. Чем обычная рабочая ссора отличается от той, о которой пора спросить взрослого, разобрано в отдельном материале — ссоры в театральной группе.
Что видно за одно занятие и о чём нормально спросить прямо
Смотреть стоит не на детей, а на то, что с ними происходит. Первое — минута чужой неудачи. Ребёнок сбился, и дальше выясняется многое сразу: что сказал взрослый, что сделали остальные восемь, вернулась ли группа к работе через полминуты или эпизод потянулся до конца занятия.
Второе — кому дети адресуют вопросы. Там, где спрашивают одного взрослого, работа идёт через него и держится на нём. Там, где переспрашивают друг друга и спорят между собой, что-то уже устроено помимо него.
Третье — что происходит с человеком, который в зале впервые. Брать его в компанию никто не обязан. Достаточно, если ему находят дело внутри общего и объясняют условие, которого он не знает.
Одного занятия не хватит на другое: как эти же люди ведут себя в марте, когда до показа месяц и все устали. Об этом спрашивают взрослого прямо, и вопрос совершенно рабочий, наравне с вопросами про речь и сцену.
О чём спросить взрослого, который ведёт группу: «Кто с кем обычно работает?» · «Что бывает, когда у кого-то не получается?» · «Из-за чего они чаще всего спорят?» · «Кому сейчас труднее всего среди своих?»
Когда дело не только в окружении
Второй круг общения не отменяет первого. Если ребёнка задевают в школе изо дня в день, вечерняя группа этого не разберёт: помощь нужна там, где всё происходит, и от школьных взрослых. С чего начинать такой разговор со школой, разобрано в материале про травлю.
Случается и обратное: со средой всё в порядке, а ребёнку тяжело в любой компании — во дворе, в классе, на занятии одинаково. Смена площадки даст тут передышку на месяц, дальше трудность проявится снова, потому что приезжает она вместе с ребёнком. Почему одноклассники редко сходятся сами по себе, разобрано отдельно — у ребёнка нет друзей.
Есть признаки, при которых разговор идёт уже не про группу. Ребёнок месяцами подавлен, забросил то, что любил, стал хуже спать, по утрам жалуется на живот. Сам по себе ни один из них ничего не доказывает. Важнее адресат: с настроением и поведением идут к детскому психологу, с телесным — сначала к педиатру. Диагнозов мы не ставим и врачебные опросники собой не заменяем.
Ваша часть работы. Дети приносят в группу домашний способ обращения, и он обычно заметнее любых правил студии. Сказать в лицо, что тебе не нравится, — можно и нужно; обсуждать человека за спиной — нельзя. Разницу эту ребёнок берёт дома, за ужином, а не в театральном зале.
Что в «Дети райка» задаёт обращение детей друг с другом
В группе от восьми до двенадцати человек, в самых больших пятнадцать. Размер решает тут больше, чем кажется со стороны. При восьми расстановка видна целиком, включая того, с кем сегодня никто не хочет вставать в пару. В зале на тридцать человек тот же ребёнок молчал бы месяц, и заметил бы это разве что сосед по стулу.
Первый месяц базовой программы отдан не спектаклю. Сентябрь уходит на знакомство со студией, группой и педагогом, а рядом идут тренинги на командообразование. Слово казённое, а выглядит дело просто: восьмерым выдают задание, которое не выполняется, пока они не выяснят, кто из них что делает. Порядок обращения друг с другом складывается в эти недели и дальше держится сам.
Учебный год идёт с сентября по июнь, и на этом стоит всё остальное. Договорённости, которые появились в октябре, к февралю успевают стать привычкой. Меняйся состав каждые два месяца, привычке взяться было бы неоткуда.
Возрастные ступени идут узкими шагами, поэтому разница внутри состава редко больше года-двух. Опыт при этом у детей разный: кто-то второй сезон, кто-то пришёл в ноябре. Разница в опыте и раздаёт роли внутри работы, ведь объяснять условие новому человеку приходится тому, кто сам делает это упражнение не задумываясь.
Обещать, что в конкретной группе не будет трудных недель, мы не станем: как сложится у восьмерых живых детей, заранее не знает никто. Сказать можно другое. То, из чего среда собирается, устроено у нас сознательно — размер группы, срок в девять месяцев, общее дело с днём показа и взрослый, который отвечает за то, как здесь разговаривают. Что входит в подростковые программы и чем основная отличается от продвинутой, показано на странице для подростков.
Вопросы родителей
Мы ищем место, где ребёнок окажется среди похожих на него детей. Это правильная задача?
Задача понятная, только среду она собирает плохо. Похожие дети сходятся быстро и так же быстро замыкаются: разговаривать друг с другом им привычнее, чем работать с остальными. В общей сцене выручает обратное — несовпадение. Медленному нужен рядом быстрый, тихому громкий, и каждому достаётся своё дело внутри одной работы. Спрашивать поэтому стоит не про состав, а про то, чем дети в группе заняты вместе и как часто им приходится договариваться.
Ребёнок говорит, что в группе все грубо шутят. Возраст или пора вмешиваться?
Различать стоит по адресату. Подростки шутят резко почти везде, и пока насмешка достаётся сегодня одному, завтра другому, а послезавтра тому, кто её начал, это обычный обмен. Другое дело, когда адресат не меняется неделями и шутка каждый раз про одно и то же свойство человека. Тут уже неважно, ваш это ребёнок или чужой: скажите взрослому, который ведёт группу, что именно слышите дома, с подробностями и без выводов о чужих детях.
В группе есть ребёнок, который задевает остальных. Просить, чтобы его перевели?
Просьба убрать человека ставит взрослого в неудобное положение: ему остаётся либо согласиться, либо спорить с вами, а сама история при этом никуда не денется. Работает разговор про конкретные эпизоды — что было сказано, при ком и чем закончилось. И стоит помнить, что задевающий ребёнок обычно не злодей, а тот, кому в этой группе пока нечем себя предъявить, кроме громкости.
Что для среды важнее, педагог или сами дети?
Смотреть надо на взрослого, потому что он единственное, что вы можете увидеть заранее. Состав меняется каждый год, кто-то уходит, кто-то приходит в ноябре, а способ разговора в зале задаёт человек, который ведёт группу, и держится этот способ дольше любого состава. Одного занятия обычно хватает, чтобы услышать, как он говорит с ребёнком, у которого сейчас не вышло.
Среду собирает то, чем дети заняты вместе
Проверить состав группы заранее нельзя, да и незачем: через год он будет другим. Зато видно то, что этот состав с детьми делает. Есть ли работа, которая без каждого из них не сходится. Слышно ли, как разговаривает взрослый в трудную минуту. Доходит ли ссора до разбора и садятся ли дети после него доделывать кусок. Ответы на эти три вопроса сообщают об окружении больше, чем любой список тех, кто ходит в группу.