Воображение тренируется под условием, которое нельзя нарушить. Дома для этого хватает шести игр без реквизита. Настоящая вещь используется как другая, знакомое дело выполняется в новых обстоятельствах, история сочиняется по одному предложению на человека. В каждой из них есть второй игрок, которому надо понять, что происходит, — на нём вся работа и держится. Пятнадцати минут в день хватает, а объяснение любой игры укладывается в одну фразу.
Дома просят придумать сказку про кота, а ребёнок смотрит в стол и молчит. Через минуту выясняется, что начать он не знает с чего. Ещё через две ему становится скучно. К концу пятой сказку сочиняет уже взрослый и сам же смеётся над своими шутками, а ребёнок тем временем сползает со стула и разглядывает крошки на полу.
Карточки с картинками тут не помогут, хотя покупают обычно именно их. Ребёнок замолчал по другой причине. Задание не за что взять, ведь сочинять можно про что угодно, проверить сочинённое нечем, а закончить позволено на любом слове.
Ниже шесть игр, устроенных иначе. Реквизита не нужно, готовиться не надо, объяснение каждой укладывается в одну фразу, и к каждой сказано, что в ней происходит с ребёнком и в какую минуту она обычно ломается.
Почему на «придумай что-нибудь» ребёнок замирает, а в игру идёт охотно
Свободная выдумка ничему не сопротивляется. Кот может стать синим, потом красным, потом исчезнуть вовсе, и от любой такой перемены в истории ничего не сдвигается. Скучно ребёнку ровно поэтому. Там, где ничто не сопротивляется, преодолевать нечего, а занятие без преодоления держится минуты три, после чего его бросают ради чего-нибудь понятного.
В игре сопротивление появляется сразу. Вещь нельзя назвать вслух. Обстоятельство нельзя нарушить. Человек напротив не понимает намёков и требует, чтобы ему показали. Каждое такое ограничение работает как стенка, от которой ребёнку есть чем оттолкнуться, а без стенки он висит в пустоте и оттого замолкает.
Отличают игру от выдумки три вещи. Есть условие, с которым приходится считаться. Есть второй игрок, которому надо понять, что происходит. И есть требование показать придуманное действием, потому что рассказать словами всегда легче, а проверить рассказ нечем.
Специального времени игры не требуют. Половина из них идёт по дороге из школы, в очереди к врачу, в машине по пути на дачу и отдельного места в расписании не занимает. Дома удобнее пятнадцать минут перед ужином, пока еда доходит на плите, только взрослому в эти минуты придётся заниматься одним делом, а не двумя сразу.
Зачем вся эта работа школьнику, который в актёры не собирается, разобрано отдельно, в статье про то, что воображение делает в задаче по математике и в сочинении; здесь речь пойдёт про сами игры.
Расчёска, которая на минуту перестаёт быть расчёской
«Это не расчёска». Берётся любая вещь под рукой, годятся расчёска, полотенце, деревянная ложка. Игрок молча пользуется ею как чем-то другим, остальные угадывают. Называть вслух запрещено, поэтому показать нужно так, чтобы по одному действию стало понятно, что у человека в руках.
Работа тут идёт с назначением предмета. Ребёнок ищет не похожую форму, а подходящее дело. Расчёской можно грести, ею можно пилить доску, ею же можно подкрасться и пощекотать спящего. Годятся все три ответа, потому что ни один из них не спорит с тем, что видит второй игрок.
Ломается игра одинаково. Ребёнок объявляет вслух, чем стала вещь, и угадывать после этого нечего. Договоритесь заранее, что слова кончились и дальше работают только руки, иначе объявлять начнут все по очереди.
«Кто это потерял». Взрослый кладёт на стол обычную вещь и спрашивает не «что это», а «чья она и что с ней случилось». Ответ обязан опираться на видимое, то есть на царапину, потёртую ручку, оторванную пуговицу. Каждую придумку проверяют одним вопросом, откуда она взялась, и отвечать приходится тем, что лежит перед глазами.
Здесь фантазия впервые сталкивается с фактами. Придумать хозяина вещи можно любого, но объяснить его придётся царапиной и потёртостями, которые видит второй игрок. Дети, которые сочиняют легко и помногу, тормозят на этой игре сильнее всех, и тормозят они с пользой.
Одно и то же дело в разных обстоятельствах
«Угадай, где я». Ребёнок делает знакомое дело: наливает воду, завязывает шнурки, ищет ключи в сумке. Взрослый шёпотом задаёт ему обстоятельство: темнота, качающийся автобус, спящий рядом брат, две минуты до выхода. Остальные смотрят и угадывают, где он находится и что ему сейчас мешает, а угадавший показывает следующим.
Меняется от обстоятельства не настроение, а темп и точность движений. В темноте руки идут медленно и ощупью. При опоздании всё делается наспех и половина падает. Рядом со спящим каждое движение приходится гасить, и ребёнок обнаруживает это сам, обычно на второй попытке.
На занятиях в «Дети райка» обстоятельство задают тем же способом. Ребёнку не объясняют, что он должен чувствовать; ему называют, где он находится, чего ему нельзя и сколько у него осталось времени.
«То же самое, но…» Продолжение первой игры для тех, кому она уже даётся легко. Ребёнок начинает то же действие, а взрослый посреди дела вслух добавляет одно условие. Вода закончилась, шнурок порвался, ключи нашлись, но чужие. Переигрывать приходится на ходу, отчего в первый раз почти всегда раздаётся возмущённое «так нечестно».
Отсюда видна разница со школьным заданием, и она не про качество. Школе нужно проверить, освоил ли ребёнок программу, поэтому условия задачи выданы разом и до начала, иначе задача проверит не то, ради чего задана. В игре условие прилетает посреди дела и отменяет уже начатое, а привыкнуть к такому порядку труднее, чем кажется взрослому.
Взрослому в обеих играх труднее всего вовремя остановиться. Пока ребёнок разглядывает, что ему мешает, и меняет из-за этого движения, игра идёт. Как только он начинает поглядывать на вас и ждать подсказки, круг пора заканчивать. Признак усталости одинаков во всех шести играх: движения мельчают, а придумки повторяются по второму разу, и меняться ролями лучше раньше этой минуты.
Две игры на историю, которая не рассыпается к третьему предложению
«По одному предложению». Историю сочиняют по кругу, каждый добавляет одну фразу. Правило единственное: отменять сказанное до тебя нельзя, можно только достраивать. Появился в истории дракон, значит, дракон остаётся, и дальше все живут с ним, включая того, кто драконов терпеть не может.
Игра эта трудная, хотя выглядит простой. Ребёнку приходится удерживать в голове всё, что уже сказали другие, и пристраивать своё к чужому ходу. Чаще всего жульничают тут как раз взрослые, потому что своя линия кажется интереснее чужой и бросать её жалко.
Ломает историю фраза «а потом все проснулись». Она отменяет разом всё сказанное. Играть после неё не во что, поэтому объявите её запрещённой до начала: рано или поздно к ней прибегает тот, кто устал придумывать.
«Что было за минуту до». Берут любую картинку, годится иллюстрация в книге, фотография на стене, кадр в телефоне. Вопросов два. Что случилось за минуту до этого и что произойдёт через минуту после. Каждое утверждение подтверждается тем, что видно, поэтому «он грустный» не принимается без «вот, у него плечи опущены».
Это та же работа, которую ребёнок делает над условием задачи и над прочитанной главой. Событие дано куском, а связи между кусками достраивает читатель. Ребёнок, у которого достройка не идёт, честно дочитывает главу до конца и всё равно не может ответить, почему герой хлопнул дверью.
В шесть лет и в девять эти игры идут по-разному
Шестилетнему превращение вещи даётся мгновенно. Ложка становится самолётом без всякого перехода, спорить с этим он не станет и правдоподобия не потребует. Трудность у него в другом. Заданное обстоятельство он теряет через полминуты: начал красться мимо спящего, увлёкся и загрохотал на весь дом. Напоминать условие вслух в этом возрасте нормально, а требовать, чтобы он держал его сам, ещё рано.
Ведущее занятие в шесть-семь лет — игра, через неё ребёнок и разбирается в новом для себя устройстве мира. Обёртка игры нужна ему поэтому не для веселья, а как единственный доступный вход в работу. У нас в «Дети райка» речевой и актёрский тренинг младшим дают внутри игры по той же причине, ведь при интересе ребёнок берётся за то, о чём и не подозревал, что справится.
К девяти годам картина переворачивается. Обстоятельство держится долго, зато появляется вопрос «а так можно?» и страх сделать неправильно. Отвечать на него стоит всегда одинаково, то есть «можно, если остальные поняли». Другого критерия в игре нет, и ребёнок довольно быстро начинает пользоваться им сам, без всякого вашего участия.
Добавляется в этом возрасте азарт и страсть к справедливости. Девятилетний спорит о правилах громче, чем играет, и ловит взрослого на нарушениях. Отдайте ему судейство целиком, и заодно с вас снимется роль того, кто решает все спорные случаи.
Когда дело не только в играх на воображение
Читать, писать и считать эти игры не научат. Буквы, счёт и почерк набираются повторением за столом, и подменять одно другим смысла нет, даже если за стол ребёнок садится со скандалом. Про то, куда у дошкольника девается учёба, когда её не видно, есть отдельный разбор про обучение через игру.
Честно: быстрых перемен здесь не бывает. Разница копится месяцами и в оценках не проявляется вовсе. Мерить её приходится косвенно, по тому, как ребёнок пересказывает фильм и объясняет, во что играл во дворе.
Есть и граница, за которой домашние игры ни при чём. Нарушенный сон, боли в животе по утрам, отказ выходить к гостям разбирают не в комнате с ложкой и полотенцем. С телесными жалобами идут к педиатру, со страхами к психологу, а решать по короткому перечню из статьи, что именно происходит с ребёнком, не стоит.
Ваша часть работы никому не передаётся. Взрослому придётся играть всерьёз, то есть водить, проигрывать, угадывать честно и не улучшать детскую выдумку на ходу. Ребёнок мгновенно различает, играете вы или изображаете участие. Во втором случае игра кончается на третьей минуте, и никакой список игр этого не чинит.
Что спросить вместо «придумай что-нибудь»: «Покажи, а я угадаю» · «Откуда ты это взял?» · «А если бы у тебя было две минуты?» · «Что было за минуту до этого?»
Как в «Дети райка» играют в то же самое каждую неделю
Берут к нам с шести лет, самому младшему в группе может быть пять лет и десять месяцев. В группе восемь-двенадцать человек, в самых больших пятнадцать. Размер выбран ради разбора, потому что педагогу нужно успеть спросить каждого, что тот сейчас перед собой видел.
Дома игра кончается угадыванием, а у нас придуманное идёт дальше. Волшебные свойства предмета педагог словами объяснять не просит. Их применяют в ситуации и сталкиваются с последствиями. Половина выдумок такой проверки не выдерживает и отсеивается сама, без взрослого с его «так не бывает».
Предмет в работе тоже перестаёт быть декорацией. Письмо надо спрятать. Чемодан удержать, а чашку передать так, чтобы между двумя людьми что-то изменилось. Вещь в руках становится частью задачи и заодно уводит ребёнка от общего размахивания руками, которым дети обычно заполняют пустоту на сцене.
Из этюдов к весне собираются сцены, а весь год складывается из пяти дисциплин, среди которых актёрское мастерство, сценическая речь, сценическое движение, постановка спектакля и чтецкий конкурс. Воображаемое в любой из них приходится доводить до того вида, в котором его увидят остальные.
Со студией спешить незачем. Домашних игр хватает надолго, а посмотреть, из чего складываются занятия у младших, можно на странице для дошкольников.
Вопросы родителей
Ребёнок играет в одно и то же по кругу и придумывает одинаковое. Переключать его?
Переключать не обязательно. Повторение — законный способ освоиться, особенно до восьми лет, и ребёнок гоняет знакомый сюжет, пока не выжмет из него всё. Меняйте не игру, а условие внутри неё. Тот же спасатель, но верёвки не хватает; тот же магазин, но покупатель торопится на поезд. Одно новое обстоятельство обновляет игру целиком, а объявлять о смене темы при этом не приходится.
Он злится, когда я не угадываю, что он показывает. Как быть?
Злость означает, что ребёнок держит картинку в голове и уверен, что она видна снаружи. Скажите вслух, что именно вы разобрали. «Я понял, что вещь тяжёлая и что ты боишься её уронить, а куда ты её несёшь, я не понял» он принимает спокойнее, чем короткое «не угадал», потому что часть работы засчитана. Дальше он обычно показывает недостающее сам.
Играть надо каждый день, чтобы был толк?
Каждый день необязательно. Пятнадцать минут два-три раза в неделю работают лучше, чем часовой марафон по воскресеньям, после которого игру не хотят видеть до следующего месяца. Считать лучше не дни, а круги, то есть сколько раз ребёнок успел побывать тем, кого разгадывают.
Младшему шесть, старшему десять. Играть вместе или врозь?
Вместе, но с разными условиями в одной игре. Младший превращает вещь и показывает, старший угадывает и добавляет обстоятельство. Иначе десятилетний угадывает быстрее и азарт у младшего кончается на втором круге. Разница в возрасте тут работает на вас, потому что старшему приятно быть тем, кто задаёт задачу, а не тем, кого обошли.
Придумать и показать — две разные работы, и вторая труднее
Ребёнок, которому дома регулярно предлагают показать придуманное вместо пересказа, реже застревает над чистым листом и над условием задачи, где ничего не нарисовано. Работа эта копится месяцами и оценками не измеряется. Заметна она по другому признаку: раньше он говорил «ну там такой дом», теперь описывает так, что вы видите дом со всеми окнами.