Воображение — рабочий инструмент ученика. Чтобы решить задачу, ребёнок сначала строит картинку: кто откуда выехал, что с чем сравнивается. Чтобы написать сочинение, он должен увидеть сцену раньше, чем подберёт к ней слова. Чтобы разобраться в ссоре на перемене, достраивает, из каких соображений действовал другой. В театре эту работу делают вслух: предмет получает новое назначение, одно событие играют по-разному, а роль требует логики, с которой сам ребёнок не согласен.
Ребёнок третий вечер рисует карту несуществующего острова, а задача про два поезда так и стоит нерешённой. Родитель смотрит на карту и считает вечер потраченным впустую. В актёры ребёнок не собирается. В художники, судя по всему, тоже. Развитие воображения у детей со стороны и выглядит вот так, потраченным вечером.
Только карту и поезда он рисует одной и той же головой. Чтобы решить задачу, надо сначала увидеть, кто откуда выехал и что происходит между двумя точками на линии. Ученик, у которого эта картинка не строится, честно читает условие пять раз подряд и не понимает, чего от него хотят. Дальше он списывает у соседа, а дома делают вывод про невнимательность и покупают ещё одну тетрадь на отработку счёта.
Выдумывать и воображать — разная работа
Придумать можно что угодно. Никто не проверит, три головы у дракона или семь, и от смены числа в истории ничего не сдвинется. Работа начинается там, где появляются условия, нарушить которые нельзя. Остров должен помещаться на листе, дракон — пролезать в дверь пещеры, а поезд выезжать раньше, чем он приезжает.
Отличие видно по одному признаку. Выдумка ни к чему не обязывает. Образ приходится удерживать целиком, пока с ним работаешь, иначе он расползается на ходу. Ребёнок, который помнит расположение комнат в придуманном доме и не путается в нём через полчаса, делает ровно то же самое, что при разборе условия задачи.
Школьнику это нужно чаще, чем кажется со стороны. География требует представить местность по описанию. История — людей, у которых не было ни электричества, ни водопровода, ни телефона. Русский язык требует того же в сочинении, где сначала нужно увидеть картинку, а потом уже искать к ней слова.
Слово «творческое» тут сбивает с толку. Оно наводит на кружок рисования. Та же работа идёт на физике, где надо вообразить, что случится с шариком, и на истории, где надо вообразить город без машин. У младшего школьника она заметнее всего в чтении: текст без картинок ребёнок превращает в кино самостоятельно, и от скорости этого превращения зависит, дочитает он главу или бросит на четвёртой странице.
Что делает воображение в задаче по математике
В условии задачи нет ни одной картинки, есть только слова. Пока ребёнок не превратит их в сцену, решать нечего. В тексте про бассейн с двумя трубами не существует ни бассейна, ни труб. Сильный ученик достраивает недостающее сам и даже не замечает, что проделал эту лишнюю с виду работу.
Слабое место обнаруживается тут же. Ребёнок читает «в первый день продали втрое больше» и не может сказать, чего именно больше и по сравнению с чем. Считать он при этом умеет, арифметика у него в порядке. Он не видит ситуацию, и без ситуации числа остаются набором знаков на странице.
Проверить нетрудно за один вечер. Попросите пересказать задачу своими словами, не называя чисел. Тот, кто справился, обычно решает и саму задачу — иногда прямо во время пересказа. Тот, кто начинает мычать и повторять формулировки из учебника, застрял именно здесь, задолго до вычислений.
Ту же операцию дети проделывают на занятиях в «Дети райка», только материал другой. Обстоятельства сцены заданы словами, а увидеть их и начать в них действовать ребёнок должен сам.
Сочинение стоит на месте, пока ребёнок не увидел картинку
Над чистым листом чаще всего звучит «не знаю, о чём писать». Обычно эту фразу принимают за лень или за бедный словарный запас. Дело чаще в другом. Описывать нечего, картинки нет, и ребёнок честно перебирает слова в пустоте, пока не соберёт из них что-нибудь похожее на первое предложение.
Слова приходят вторыми. Сначала человек видит осеннее утро, мокрую скамейку, собаку, которая упирается и не хочет идти домой. Дальше он подбирает к увиденному слова и выбрасывает те, что не подошли. Обратный порядок не срабатывает, потому что из красивых оборотов картинка не собирается, сколько их между собой ни складывай.
Отсюда же разница со школой, заметная родителям по оценкам. Учителю нужно проверить, освоена ли программа, поэтому у задачи и у упражнения есть один верный ответ, сверяемый с ключом в конце. На сцене одно событие можно сыграть несколькими способами, и все они рабочие, пока действие остаётся понятным залу. Ребёнок, привыкший искать единственный правильный вариант, над сочинением замирает: вариантов много, ключа нет, а выбирать между ними его никто не учил.
Что спрашивать по дороге из школы
Дома воображение развивают не упражнениями, а поводами: работает оно всегда на каком-то материале, и материал этот берётся из обычного дня. Удобнее всего поводы находятся по дороге из школы, где заняться всё равно нечем, а разговор так или иначе идёт.
Первый ход — вопрос про недостающее. «Что там было до того, как всё началось?» Ребёнок достраивает то, чего в тексте нет, и берётся за это охотно, потому что сверять его ответ не с чем. Тот же вопрос годится и над параграфом по истории, и над ссорой на перемене.
Второй — просьба пересказать без чисел. Задача, изложенная своими словами и без единой цифры, либо собирается в картинку, либо не собирается. Видно это за полминуты, и до арифметики дело часто не доходит вовсе.
Третий — версия, с которой вы не согласны. Скажите своё «а по-моему, он просто испугался» и дайте возразить. Спорящий ребёнок вынужден держать в голове две картины сразу, свою и вашу, а это ровно то, что от него потом потребует сочинение.
Что спросить вместо «сделай уроки»: «Как ты это видишь?» · «Что там было до того, как всё началось?» · «А если бы он согласился?» · «Расскажи задачу без чисел».
Считается всё это не вечерами, а сезонами: раньше ребёнок пересказывал условие с третьего раза, теперь с первого. Часть школьных трудностей к воображению отношения не имеет вовсе — вычисления, падежи и забытый дневник набираются повторением, и работа с образами повторения за него не сделает. А если школьные дни идут вместе с нарушенным сном или болями в животе по утрам, начинать стоит с педиатра.
Придумал интереснее всех, а показать не сумел
Про свой мир ребёнок способен рассказывать полчаса и не выдохнуться. Зритель в зале видит при этом одни поступки: кто к кому подошёл, что сделал, чем всё кончилось. Пересказом сцена не становится, пока в ней никто ничего не предпринял.
На занятии придуманное проверяют делом сразу. Чёрный куб посреди сцены остаётся кубом до той секунды, пока на нём не начали грести от берега. Подробно эта работа разобрана там, где ей и место, — в статье про фантазию, превращённую в действие.
Школьнику такая же проверка достаётся каждую неделю, только называется иначе: доклад, проект, ответ у доски, объяснение решения на полях тетради. Везде замысел должен выйти наружу и уцелеть по дороге. Уцелевает он, если внутри у него есть порядок — что было сначала, что из чего вышло, чем всё кончилось.
Отсюда домашний ход на четыре минуты. Попросите рассказать выдуманное так, чтобы вы могли это нарисовать. Ребёнок тут же упирается в недодуманное: с какой стороны дверь, кто где стоял, во что был одет. Обида «придумал интереснее всех, а показать не сумел» лечится ровно этим и уговорами не лечится вовсе.
Играть того, с кем не согласен
Роль редко совпадает с характером того, кто её играет. Ребёнку достаётся человек, который врёт, трусит или упрямо стоит на своём. Сыграть такого, не поняв изнутри, невозможно, поэтому приходится искать, из каких соображений тот действует. Соглашаться с ним при этом не требуется, а понять чужой ход можно и без всякого согласия.
Работа устроена сложнее, чем выглядит со стороны. Ребёнок не отказывается от своих правил и не начинает считать, что врать хорошо. Он держит в голове две логики сразу, свою и чужую, пока идёт сцена.
Материал для чужой логики берётся из наблюдения за живыми людьми: походка, темп речи, что человек делает руками, когда ему неловко. Тот, кто играет всех подряд одинаково, раздал всем ролям собственную привычную манеру. Как устроена сама эта работа, разобрано отдельно.
Дома перемену замечают по разговорам об одноклассниках. Ребёнок реже объявляет кого-то вредным и чаще пробует угадать причину чужого поступка. Угадывает не всегда верно. Привычка искать причину остаётся с ним и после того, как спектакль сыгран и забыт.
В семь-десять лет ведущее занятие ребёнка — игра, через неё он и узнаёт мир. Игры тут рабочий инструмент, а не перемена между делами. Речевой и актёрский тренинг ребёнку дают в игровой обёртке, потому что при интересе он берётся за то, о чём и не подозревал, что справится. К десяти-тринадцати годам обёртка нужна меньше. Этюд становится местом, где можно проиграть то, что дома вслух не обсуждается.
Со стороны, впрочем, не разобрать, где именно у ребёнка рвётся. Один не видит картинку и потому вязнет на первой строчке условия. Второй видит её отлично, а наружу вывести не может, и вечер уходит на спор про лень. Работа с этими двумя идёт разная, а различить их получается только в разговоре с самим ребёнком.
Как с воображением работают в «Дети райка»
Год у школьников складывается из пяти дисциплин: актёрское мастерство, сценическая речь, сценическое движение, постановка спектакля и чтецкий конкурс. Устроены они по-разному, а сходятся в одном — воображаемое здесь надо не описывать, а делать.
Ближе всего к теме зимний зачёт по сценической речи. Кроме дыхания, дикции, диапазона и ритма там есть интерактив «Горный король», построенный на воображаемых предметах. Ребёнок держит в руках то, чего нет, а остальные по одним его действиям догадываются, что именно ему досталось: крупное или мелкое, мокрое или колючее. Соврать негде. Предмет выдаёт себя размером ладони и тем, как его ставят на пол.
Оценок на зачёте не выставляют, ученики показывают наработанное за полгода. Обойтись без него всё же нельзя: свидетельство об обучении в конце года получают только те, кто зачёты сдал.
Работает над этим группа из восьми-двенадцати человек, в самых больших пятнадцать, и столько же зрителей достаётся каждой придумке — все ровесники, все заняты в этот час тем же самым.
Про студию мы говорим так: даже если ребёнок не станет актёром, здесь вырастают крылья, появляются друзья, расширяется картина мира. За последнее из трёх отвечает как раз воображение. Как устроены группы по возрастам и что входит в учебный год, можно посмотреть на странице для школьников.
Вопросы родителей
Ребёнок фантазирует часами, а по учёбе никакой разницы. Почему?
Свободная выдумка и работа с образом устроены по-разному. В первом случае ничего не проверяется. Во втором приходится удерживать целое, считаться с заданными условиями и доводить замысел до формы, понятной другому человеку. Расстояние между двумя этими занятиями и есть то место, где идёт обучение. Ребёнку, который фантазирует много, обычно не хватает как раз внешнего условия — того, с чем приходится считаться.
Как отличить, что ребёнок не понимает задачу, а не ленится?
Попросите пересказать условие своими словами и без чисел. Тот, кто справился, чаще всего тут же и решает: понимание приходит вместе с картинкой. Тот, кто начинает повторять формулировки из учебника, застрял на входе в задачу, до всякой арифметики. Лень выглядит иначе. Ребёнок пересказывает легко, а браться за вычисления отказывается.
Дома с воображением что-то делать можно?
Можно, причём без специальных упражнений. Разговор по дороге из школы работает не хуже: «как ты это видишь?», «что там было до того, как всё началось?», «а если бы он согласился?». Годится и чтение вслух с остановками, где ребёнок предполагает, чем кончится глава. Важно только не превращать такой разговор в проверку с правильным ответом.
В десять лет начинать не поздно?
Нет. В семь-десять лет ведущее занятие ребёнка — игра, и упражнения ему дают в игровой обёртке. К десяти-тринадцати годам разговор становится прямее, а этюд превращается в место, где можно проиграть то, что не обсудишь дома. Меняется способ работы, а не сама возможность начать.
Придуманный остров и задача про два поезда делаются одной и той же головой
Ребёнок, который умеет построить в голове то, чего перед глазами нет, реже сдаётся на непонятном условии и реже замирает над чистым листом. Актёром он при этом может не стать никогда. Мир, в котором он себя мыслит, к тому времени уже окажется больше — и вот это остаётся с ним независимо от того, чем он потом займётся.