Замечание жюри — мнение нескольких человек, посмотревших спектакль один раз и ничего не знающих о том, как он собирался. Часть услышанного относится к постановке целиком, часть к общей работе группы, и только небольшая часть лично к исполнителю. В работу берут то, из чего получается задача на ближайшую репетицию; остальное группа откладывает, сверив со своей задачей. Дома от взрослого нужен слушатель: разбор ребёнок уже получил.
Группа вернулась с фестиваля, и вечер дома идёт вокруг одной фразы. Ребёнок повторяет её третий раз, уносит с собой в комнату и возвращается, чтобы повторить снова. Из сорока минут разговора о спектакле до кухни доехала ровно она. Самая неприятная.
Родителю в эту минуту приходится решать сразу две задачи. Сначала понять, что вообще было сказано, — а понимать это приходится по пересказу, сбивчивому и обиженному. Потом решить, как к услышанному отнестись самому.
Отменить услышанное всё равно нельзя. Слова прозвучали, ребёнок их запомнил, и дальше речь идёт только о том, чем они для него станут.
Кто это сказал: несколько человек, посмотревших спектакль один раз
За судейским столом сидели живые люди. В тот день они смотрели несколько работ подряд, и ваша оказалась среди них то ли третьей, то ли седьмой. О группе эти люди не знают ничего. Ни того, что половина состава вышла на сцену в этом году впервые, ни того, что кто-то доигрывал чужие куски за приболевшего партнёра.
Отсюда вес их слов. Это мнение конкретных взрослых о том, что они увидели за полтора часа, высказанное вслух в тот же день. Приговором такое мнение не становится ни по какому праву; через месяц другие люди посмотрят тот же спектакль и скажут о нём иначе.
Ценность у постороннего взгляда при этом большая. Человек, ничего не знающий о группе, честно сообщает, что происходило на сцене сегодня, — а именно это и достаётся любому залу, купившему билет.
Как устроен разговор после показа, у каждого фестиваля своё: где-то он идёт сразу, где-то на следующий день, где-то его нет вовсе. Что было и будет у вашей группы, точнее всего расскажет её педагог, и вопрос этот совершенно обычный.
Двое сказали противоположное, и оба были искренни
Сильнее всего сбивает с толку такая история: один взрослый говорит, что финал затянут, второй — что финалу как раз не хватило воздуха. Ребёнок слушает обоих и делает вывод, что тут никто сам не знает, чего хочет.
Вывод неверный, хотя понять его легко. У сцены обычно есть несколько рабочих решений, и выбор между ними зависит от вкуса, опыта и того, какой театр человек любит. Оба замечания были честными. Просто они про разное.
Со школьной отметкой это не сходится совсем. Школе нужно записать в журнал один результат за одну работу, поэтому проверяет её один учитель, и двух противоположных отметок за одно сочинение не бывает. Разговор после показа никуда не записывается, сводить сказанное в общий вывод никто не обязан, и разноголосица там — рабочее состояние.
Ребёнку с двумя противоположными фразами делать прямо сейчас нечего. Обе можно принести на репетицию, потому что выбирать между ними всё равно будет вся группа вместе с педагогом.
Домой приезжает обломок разбора
Сорок минут разговора ребёнок пересказать не может, да и не станет. Он привозит два-три куска: то, что задело, то, что было сказано громче остального, и то, что относилось к нему лично; прочее стирается где-то по дороге домой.
Родитель получает этот обломок и достраивает по нему целое, обычно в худшую сторону. Материал для достройки достался самый обидный из всего вечера.
Проверяется это одним вопросом. Спросите, про какую минуту спектакля были сказаны те самые слова. Если минуту он вспомнил, речь всё-таки шла про работу. Не вспомнил — значит, из зала он вынес интонацию, и говорить дальше стоит именно про неё.
В одиннадцать-тринадцать такая фраза застревает надолго. Эти годы уходят на сравнение себя с ровесниками, и всякое слово постороннего взрослого ложится прямо в это сравнение, минуя спектакль. К пятнадцати-шестнадцати домой чаще привозят несогласие по существу. За ним стоит собственный взгляд на сцену, чем-то уже обоснованный, и дослушать его стоит до конца.
Кому на самом деле адресовано замечание
Это главный разбор, который стоит сделать дома. Услышанное распадается на три разные кучки, и путать их дорого.
Про постановку целиком. Выбор пьесы, длина сцен, музыка, костюмы, порядок эпизодов, свет. Всё это решали взрослые задолго до показа, и ребёнок к таким решениям отношения не имеет вовсе.
Про общую работу группы. Темп, слышимость, минута, в которую зал перестал понимать сюжет. Такие вещи делаются всеми сразу, и отвечают за них тоже все.
Лично про исполнителя. Скорость речи, громкость, повторяющийся жест, спина к залу в важный момент. Эта кучка обычно самая маленькая, зато с ней ребёнок может что-то сделать уже на ближайшей репетиции.
Дома все три складываются в одну. Ребёнок услышал «спектакль затянут» и понял «я плохо играл», потому что в двенадцать лет разница между «мы» и «я» на слух не различается. Разводит их взрослый, и делается это простым вопросом: это сказали про весь спектакль, про вашу сцену или про тебя?
Что берут в работу, а что откладывают
Полезное замечание опознаётся по одному признаку: из него получается задача на завтра. «С последних рядов не слышно» — задача. «Мне такие спектакли вообще не нравятся» задачей не станет, на репетиции с этим делать нечего. Разница слышна сразу.
Второй признак спорнее и важнее первого. Услышанное сверяют с тем, ради чего работа затевалась. Группа, взявшая пьесу ради разговора о неудобном, вполне может не взять совет добавить лёгкости: лёгкость отменит саму причину, по которой за эту пьесу брались.
Отложить замечание и отмахнуться от него — вещи разные. В первом случае у решения есть основание, и его можно назвать словами. Во втором нет ничего, кроме досады.
Ребёнку это стоит объяснить отдельно. Школьная привычка «сказали — исправляй» к двенадцати годам уже сложилась. Замечание, оставленное без изменений, он читает как чью-то забывчивость. В «Дети райка» услышанное со стороны сверяют с задачей, ради которой спектакль ставился, и правкой становится не всё.
Что сказать вечером, когда ребёнок обиделся
Сначала выслушать. Второй разбор за один день ему точно ни к чему, а родительское «ну а сам-то ты как думаешь» оборачивается именно им.
Обесценивать жюри не стоит, даже когда очень хочется. Фраза «да они ничего не поняли» утешает ровно один вечер, а дальше работает против ребёнка. Если виноваты всегда посторонние, учиться становится не у кого.
Обратный ход не лучше. «Зато вы молодцы» и «в следующий раз получится» закрывают разговор до того, как он начался, и ребёнок понимает, что про сам спектакль дома говорить не будут.
Что спросить, когда ребёнок пересказывает разбор: про какую минуту спектакля это было сказано · сказали это всей сцене или кому-то одному · что из услышанного ты и сам за собой замечал · что теперь хочется попробовать иначе.
Отдельно стоит последить за собственным лицом. Ребёнок читает по нему быстрее, чем слышит слова, и расстроенный родитель сообщает ему о поездке больше, чем весь судейский стол вместе взятый.
Когда дело не только в замечаниях жюри
Чужие слова сами по себе ничего не чинят. Они показывают, что в спектакле есть сегодня, а дальше идут недели обычной репетиционной работы, и заменить их не может никакой разговор.
Есть дети, у которых любое замечание оборачивается двумя днями катастрофы. Жюри тут ни при чём: без фестиваля то же самое случится после контрольной или после разговора с тренером. Что с этим делать дома, разобрано в материале про то, как ребёнок переживает неудачу.
Разговор про награды и места идёт по своим законам, к разбору отношения не имеющим. Что бумага сообщает о работе студии, а чего в ней нет, собрано в материале про диплом фестиваля и качество спектакля.
Своя часть работы есть и у семьи, её никто не сделает за вас. Ребёнок смотрит, что дома делают с чужими словами о нём: спорят, соглашаются, разбирают по существу или замолкают до утра. Этот способ он и унесёт с собой во взрослую жизнь. А если после каждой поездки начинаются бессонные ночи или боли в животе, идти с этим надо сначала к врачу.
Как чужое замечание доходит до ребёнка в «Дети райка»
Резкие формулировки в том виде, в каком они прозвучали, работу не двигают. Толк от замечания появляется тогда, когда оно превращается в задачу на репетицию — сделать паузу перед последней репликой, проверить, слышно ли фразу из-за кулисы. Задачу можно проверить руками, а обиду проверить нечем.
Разговор о собственной работе к весне перестаёт быть для ребёнка редкостью. В базовой программе зимой идёт зачёт по сценической речи, весной — зачёт по актёрскому мастерству, и оба раза о сделанном говорят подробно. Одиннадцатое по счёту замечание за год переживается не так, как первое в жизни. У ребёнка к этому времени есть привычная рамка, куда его положить.
Фестивальные выезды стоят в углублённой и продвинутой программах с двумя занятиями в неделю. У базовых групп год собран вокруг учебных этапов и июньского показа, поэтому посторонний взгляд приходит к ним другим путём. Что предстоит вашей группе в этом сезоне, стоит спросить у педагога напрямую.
Одно мы говорим детям прямо и повторяем каждый год. Спектакль обсуждают целиком, разговор идёт про сцены, темп и решения, а ярлыков участникам при этом не выдают. Разбор, съехавший на то, кто тут талантлив, а кому на сцене делать нечего, к работе отношения не имеет.
Где наши группы бывают за сезон, перечислено на странице достижений. Замечания в такие списки не попадают никогда, хотя работы после них выходит обычно больше, чем после наград.
Вопросы родителей
Ребёнку сказали при всех, что его почти не слышно. Он второй день молчит.
Дайте обиде отболеть, не переубеждая. Слова, сказанные при посторонних, держатся день-другой, и спорить с этим бесполезно. Когда ребёнок снова начнёт разговаривать, спросите про дело: слышал ли он сам своих партнёров из глубины сцены и что менялось, когда зал шумел. Разговор уходит из «я плохой» в устройство звука на площадке, а с этим уже можно что-то делать на репетиции.
Двое из жюри сказали прямо противоположное. Кому верить?
Скорее всего, каждый прав для себя. У сцены обычно есть несколько рабочих решений, и выбор между ними делают на репетиции — группа вместе с педагогом, а не зал. Ребёнку в такой ситуации полезно услышать, что взрослые в театре спорят между собой постоянно. Это устройство дела, а не признак того, что кто-то из них ничего не понял.
Можно ли сказать ребёнку, что жюри было несправедливым?
Если для этого есть основания, то можно, только произносить это стоит точно. «Мне показалось, вашу сцену смотрели невнимательно» и «да они вообще ничего не понимают» звучат по-разному и учат разному. Вторая фраза выдаёт ребёнку удобный ход на все будущие годы: любое неприятное мнение объявляется чужой глупостью. Учиться после этого становится не у кого.
Стоит ли спрашивать педагога, что именно сказали про моего ребёнка?
Спрашивать нормально, обиды в таком вопросе никто не услышит. Формулировка работает лучше, если она про работу: что из услышанного касается вашего ребёнка и что ему теперь имеет смысл потренировать. Заодно выяснится, весь ли разбор попал в его пересказ. Расхождение тут бывает большое, особенно когда одна фраза задела сильно.
Мнение одного вечера против года работы
Через месяц от разбора остаются две-три строчки, взятые в работу, и одна фраза, которую ребёнок запомнил дословно. Какая из них проживёт дольше, решает не жюри, а первый домашний вечер после поездки. Замечание можно превратить в задачу и забыть о нём к июню. Можно оставить приговором — тогда оно переживёт и спектакль, и саму поездку.