Мнение у подростка обычно есть, а слов под него нет: спорить он начинает раньше, чем успевает понять, что защищает. Позиция собирается из двух вещей — что человек готов сделать сам и чем ради этого готов поступиться. Разбор сцены проверяет это в ту же минуту, потому что герою нужно действие: «я так считаю» на площадке не превращается ни в одно движение. Своё возражение подростку приходится довести до конкретного поступка и услышать, что скажут остальные.
Дома он спорит обо всём. Про фильм, про учителя, про то, во сколько нормально возвращаться. Вы спрашиваете, почему он так считает, и разговор кончается на первой же фразе: «Ну просто». Бывает и наоборот: приходит гладкий готовый абзац, слово в слово повторяющий ролик, который вы сами видели на прошлой неделе.
Обидно тут не упрямство. Человек явно что-то думает, а достать это из него не выходит ни спором, ни вопросом в лоб. Дальше о том, из чего собирается позиция, почему разбор сцены проверяет её быстрее домашнего разговора и чего от такой работы ждать не стоит.
«Ну просто»: у мнения пока не было цены
Взрослый первым делом объясняет это нехваткой слов. Иногда так и есть. Чаще дело в другом. Высказанное мнение пока ничего подростку не стоило. Он его произнёс, дома поспорили, к ужину все разошлись по комнатам. Отвечать за сказанное не пришлось, поэтому и проверять его на прочность повода не было.
Отсюда две знакомые формы ответа. Первая — «просто так»: несогласие человек чувствует, а из чего оно сделано, не знает сам. Во второй подросток берёт чужой абзац целиком. Такой абзац звучит увереннее собственных слов, укладывается в тридцать секунд и не требует ничего додумывать.
Обе держатся ровно до вопроса о деле. «А ты сам тогда что будешь делать?» На этом месте гладкая речь обычно кончается. Ум подростка тут ни при чём: до сих пор его об этом никто не спрашивал.
Позиция собирается из двух вещей: что готов сделать и чем готов поступиться
Слово «позиция» звучит крупно, а разбирается на две простые части. Первая: что ты в этой истории делаешь сам. Вторая: от чего ради этого отказываешься. Пока обе части не названы, у человека есть мнение, вещь бесплатная и оттого легко сменяемая.
Разница видна на бытовом примере. «Я против того, чтобы списывали» — мнение. Позиция начинается в ту минуту, когда сосед по парте протягивает тетрадь и надо выбрать: дать и промолчать, отказать и поссориться, дать один раз и сказать, что больше не будет. Каждый вариант чем-то платит, и названная плата превращает мнение в позицию.
Вторая половина обычно и оказывается трудной. Сказать, чего он хочет, подростку несложно, а вот назвать, чем ради этого готов заплатить, ему гораздо труднее, потому что такой работы он раньше не делал ни разу. Пока плата не названа, спор кончается тем, что человек повышает голос, потому что удерживать своё ему больше нечем.
Проделать эту работу за подростка нельзя. Готовый вывод, выданный взрослым, снимает ровно ту часть, ради которой всё затевалось: необходимость самому выбрать, чем поступиться. Остаётся правильный ответ, который человеку не за что защищать.
Герою нужно действие, поэтому мнение на сцене не играется
На разборе пьесы подросток говорит: «Он вообще не должен был туда идти». Реплика законная, спорить с ней никто не станет. Дальше ему предлагают показать, что герой в таком случае делает. Тут и выясняется, стоит ли за фразой хоть что-нибудь.
Сцена мнений не принимает по устройству. Сыграть можно только то, что человек делает: уходит, остаётся, просит, отказывается, тянет время до последнего. «Я так считаю» не превращается ни в одно движение, поэтому пустое возражение обнаруживается в ту же минуту, а не через полгода. Видит это не только взрослый: партнёру по сцене в такую минуту тоже становится нечего делать.
Дальше начинается самое полезное. Предложенный ход пробуют, и довести его надо до конца при остальных, потому что партнёр отвечает на сделанное, а не на замысел. Если версия не собралась, видно это сразу всем восьми, включая автора. Если собралась, довод у подростка теперь проверенный, и повторить его он может кому угодно.
Ничего показательного в такой проверке нет. Пробуют по очереди версии всех, кто их предложил, включая версию взрослого, и она тоже иногда не работает.
Случается и обратное, и в нём половина работы. Человек пробует, а потом сам говорит, что был неправ. Отказаться от версии героя не стыдно, ведь речь всё это время шла о герое. В «Дети райка» взрослый в такую минуту вывод за подростка не договаривает: договорённый чужими словами вывод к субботе испаряется.
Чужая фраза из ленты разваливается на вопросе «а ты бы что сделал»
Готовая формулировка удобна тем, что не требует продолжения. Она закончена, звучит уверенно и рассчитана на повтор. Стоит попросить за ней действие, и обнаруживается, что действия внутри не заложено вовсе. Держится такая фраза до первого встречного вопроса о деле, зато держится очень уверенно.
На разборе это выглядит буднично. Подросток приносит мысль, услышанную где-то целиком, кто-нибудь из группы спрашивает, что тогда герой делает в третьей сцене, и ответа не находится. Уличать его при этом никто не собирается: разбирают версию, а не человека.
Своё от чужого отличается способностью продолжаться. На пятый вопрос про собственное решение подросток отвечает, на седьмой тоже, потому что собирал он его по частям и помнит, из чего.
Дома работает тот же приём. Вместо «почему ты так считаешь» спросите «а ты бы что сделал». Первый вопрос требует защиты и запускает спор, второй просит продолжения и потому даётся человеку легче.
Вопросы, после которых разговор обычно идёт дальше: «А ты бы на его месте как?» · «Чего тебе это будет стоить?» · «Что должно случиться, чтобы ты передумал?» · «Кто в этой истории с тобой не согласится?»
Почему спор обо всём подряд начинается именно в четырнадцать
К этим годам человек впервые замечает, что расходится со взрослыми не по мелочи. Раньше спорили про мультфильм и время сна. Теперь речь о том, что вообще считать правильным. Мера самостоятельности к четырнадцати доходит до половины решений о себе и выше, поэтому и расхождения выходят крупнее.
Расхождение дорого стоит, и обе привычные стратегии растут отсюда. Одни спорят подряд обо всём: отдельность надо чем-то обозначить, а другого способа под рукой нет. Другие замолкают, потому что за высказанное дома придётся отвечать всю неделю. Формулировать не учит ни та привычка, ни эта.
Спор с ровесником в этом смысле дешевле. У человека напротив нет над подростком никакой власти, отношения от несогласия не портятся, проиграть можно без последствий для вечера. Группа из восьми-двенадцати человек даёт как раз такое место: мнения там расходятся постоянно и расходятся по делу, про то, как играть эту сцену.
С подростком у нас работают в большей степени по его собственному запросу. Звучит запрос часто именно как несогласие. Человек приходит с тем, что кажется ему неправильным, и работа начинается с этого места, а не с того, что взрослому видится полезным.
Когда дело не только в умении сформулировать позицию
Разбор сцены не делает подростка убедительным в разговоре с вами. Своё он назовёт точнее, а услышат ли его дома и в школе, зависит уже не от него одного. Обещать, что после сезона он выиграет спор со взрослым, было бы нечестно, да и такой задачи на репетиции никто не ставит.
Есть случаи, когда молчание к формулировкам вообще не относится. Подросток отвечает односложно про всё сразу, ничего не рассказывает и в разговор не заходит. Тогда начинать надо с другого, и с чего именно, разобрано отдельно: как найти общий язык с подростком. Если тема, о которой он молчит, — травля, развод или потеря, разговор устроен иначе, и про него есть свой материал.
Отдельно про телесное, потому что его чаще всего списывают на возраст. Сбитый на месяцы сон, пропавший аппетит и боли по утрам ведут сначала к педиатру. С настроением и поведением идут к подростковому психологу. Ни один такой признак не диагноз, назван он ради того, чтобы визит не откладывался до лета.
Ваша часть работы, которую студия не сделает. Дослушать до конца мысль, с которой вы не согласны. Не отвечать «ну вот видишь, я тебе говорила», когда человек сам обнаружил, что был неправ. Выдержать месяцы, в течение которых он будет проверять свои позиции на вас, и не принять это на свой счёт.
Как разбирают спорное в «Дети райка»
Правильного толкования на разборе у нас не выдают. Подростку важно понять, что он сам думает о материале и почему думает именно так; взрослый, подставивший свой вывод, эту работу отменяет, и от занятия остаётся пересказ чужого мнения. Условие тут одно, и оно не про послушание: довод берётся из текста и из положения, в которое автор поставил героя.
Спорить разрешено, слушать обязательно. Без второго разбор превращается в перекрикивание и кончается ничем, поэтому возражение выслушивают целиком, даже когда всем в комнате уже понятно, чем дело кончится.
Возможен такой разговор из-за размера группы. У нас в ней от восьми до двенадцати человек, в самых крупных пятнадцать. За занятие очередь доходит до каждого, и предложить своё успевает не только самый громкий. Общее замечание всей группе тут почти ничего не меняет: своё решение каждый защищает сам.
Есть у нас и отдельная работа над тем, чтобы сказанное дошло до слушателя. Называется она сценической речью. Там разбирают, какая мысль в предложении главная, что чему противопоставлено и к какому выводу ведёт фраза. Без такого разбора человек произносит все слова верно, а зал всё равно не понимает, ради чего они сказаны. У базовых групп зимой по сценической речи проходит зачёт.
Приукрашивать не станем. Спор в подростковой группе нередко буксует и уходит в сторону, особенно осенью, пока ребята толком не узнали друг друга. Взрослому в такие вечера приходится возвращать разговор к тому, что именно происходит сейчас на сцене.
Спросить педагога, о чём сейчас спорит группа, можно на любом открытом уроке. Вопрос рабочий, и ответ на него говорит о занятии больше, чем название репетируемой сцены.
Что входит в занятия подростковых групп и чем различаются форматы, показано на странице для подростков.
Вопросы родителей
Он и так спорит со мной обо всём. После занятий станет хуже?
Обещать, что споров станет меньше, мы не возьмёмся. Меняется обычно не количество, а содержание: у возражения появляется продолжение. Первое время это слышно как заминка вроде «подожди, я подумаю» посреди привычной перепалки. Разговор от такой заминки идёт медленнее и реже упирается в «просто так».
Подросток стесняется говорить при группе. Ему тут будет тяжело?
Молчащий участник в общей работе не выпадает из счёта: вклад в сцену вносится действием, и предложение можно показать, ничего не объясняя вслух. Тихим людям обычно тяжелее другое — первые недели, пока группа незнакомая. Скажите об этом педагогу до начала, разговор совершенно рабочий.
Он приносит чужие фразы из роликов и повторяет их слово в слово. Как реагировать?
Уличать бесполезно: за уличением следует защита чужой фразы, и она приживается прочнее прежнего. Работает вопрос про дело — что бы он сам сделал в такой ситуации и чего это будет ему стоить. Чужая формулировка на втором таком вопросе обычно кончается, и дальше человек говорит уже своими словами.
Педагог не будет навязывать подростку свои взгляды?
На разборе спрашивают про поступок героя: чего он добивается, что теряет, чем платит. Согласия с персонажем от подростка при этом не требуют, а правильного толкования ему не выдают. Если тревожит конкретный текст, спросите педагога, что за материал взяли и как с ребятами разбирают трудные места.
Позиция слышна по глаголам
Собралось у подростка что-нибудь или нет, слышно по одному признаку. Пока он говорит прилагательными — «это несправедливо», «он неправ», — перед вами мнение, и держится оно до первого встречного возражения. Как только появляются глаголы — «я не пойду», «я скажу это сам», «я откажусь от поездки, но не буду молчать», — цена названа и человек её принял. Соглашаться с ним вы не обязаны. Расслышать, что там теперь есть своё, стоит.