Взрослому, который сам когда-то хотел на сцену, легче объяснить ребёнку, ради чего нужен четвёртый прогон одной и той же сцены; такой родитель не бросает занятия после первого скучного месяца. Мешать мечта начинает в одной точке: когда ребёнок перестаёт понимать, чья это работа. Заметно это по мелочам — после показа он ищет глазами ваше лицо раньше, чем лицо педагога, удача выходит общей, а промах остаётся его личным. Возвращается всё на места разговором, в котором у взрослого своё место в зале, а у ребёнка своё дело на сцене.
Вопрос, как не навязать ребёнку свою мечту, встаёт у того взрослого, у кого эта мечта была своя. Тот самый спектакль в актовом зале, на который вас не взяли. Или драмкружок через двор, до которого у ваших родителей так и не дошли руки. Дальше был институт, работа, свои дети, и мысль о сцене отодвинулась в тот угол памяти, откуда её обычно уже не достают.
Теперь в студию ходит ваш ребёнок. Место нашли вы, записывали вы, возите по вечерам тоже вы. Ничего дурного в такой истории нет, и начинается она у очень многих семей ровно так.
Вопрос в другом. Собственная мечта взрослого работает как топливо, пока ребёнок понимает, что на сцену выходит он сам и по своему делу. Разберём, что эта мечта даёт, в какой момент она начинает работать против и что с этим делать в обычный вторник после занятия.
Взрослый со своей историей про сцену — самый обычный человек в родительском чате
Таких родителей много. Кто-то читал стихи на школьных вечерах и до сих пор помнит это как лучшее, что было в десятом классе. Кто-то поступал в театральный и не поступил. Кто-то просто ходил в один и тот же ТЮЗ по абонементу и помнит запах кулис с единственной экскурсии за сцену.
Стыдиться здесь нечего. Желание дать ребёнку то, чего у тебя самого не было, — обычная родительская работа, из неё сделана половина решений в любой семье. Языки, спорт, музыкальная школа, летние поездки: почти всё это взрослый выбирает, опираясь на собственный опыт, включая ту его часть, которой ему в детстве не хватило.
Разница проходит не по силе желания. Мечта помогает, пока она остаётся вашей и вы это про себя знаете. Мешать она начинает, когда переезжает к ребёнку и живёт там уже под его именем.
Чем ваша мечта помогает: вы единственный в зале понимаете, зачем сцену гоняют четвёртый раз
Родитель без театрального прошлого первые месяцы обычно недоумевает. Ребёнок ходит с сентября, а предъявить нечего: ни выученного стихотворения, ни роли, ни грамоты на стену. У человека, который сам когда-то сидел на репетициях, этого недоумения нет вовсе. Он помнит, что месяц уходит на десять минут сценического времени, и спокойно ждёт июня, когда накопленное наконец соберётся в спектакль.
Из этого знания растут вещи вполне бытовые. Такой взрослый везёт ребёнка в дождь. Не отменяет занятие ради контрольной по математике. Не просит у педагога роль побольше и реплики не считает, потому что помнит: в его собственном детстве считали их только те, кому было обидно.
Есть и то, что он объяснит лучше любого педагога. Что провалиться на сцене можно и это переживаемо. Что руки перед выходом дрожат у всех, включая взрослых. Что после неудачного показа мир стоит на месте, а следующая репетиция всё равно во вторник.
Со школьными уроками у взрослого работает похожий механизм, устроен он только иначе. Школе надо провести тридцать человек через общий материал, поэтому её программа держится устойчивой десятилетиями. Родитель узнаёт в ней собственный учебник: он помнит правило и умеет его пересказать, отчего вечерняя помощь с уроками действительно работает. От своего театрального детства у него осталось не умение, а желание. Желание же не передаётся ни объяснением, ни примером. Своё ребёнку придётся вырастить самому.
Где мечта начинает мешать: ребёнок перестаёт понимать, чья это работа
Перекос почти никогда не приходит скандалом. Он проступает в мелочах, каждая из которых по отдельности выглядит даже мило.
Ребёнок говорит «мы» про свою роль: «нам дали три сцены», «мы решили играть по-другому». Он спрашивает разрешения расстроиться и следит за вашим лицом, договаривая фразу. Дома он повторяет текст не тогда, когда самому пришло в голову, а когда вы вернулись с работы. На вопрос, зачем ему всё это, у него готов ответ вашими словами, вместе с вашей интонацией.
Проверить себя можно одним вопросом. Спросите, чем бы он занимался на занятиях, если бы вы про студию вообще ничего не знали и ни разу туда не заходили. У ребёнка со своим делом ответ находится сразу, и он про дело. Ребёнок, отрабатывающий чужую цель, обычно переспрашивает, что вы имеете в виду, а потом долго молчит.
Заметнее всего разница по спорам. Ребёнок с собственным интересом спорит о том, как играть сцену, спорит охотно и порой до упрямства. Ребёнок, который занимается за родителя, обычно не спорит вовсе. Спорят за своё, чужое исполняют.
Отдельно стоит случай, когда мечта у взрослого одна, а у ребёнка другая, и оба при этом правы: он ходит ради своих ребят и субботней компании, вы — ради сцены. Такое расхождение не лечится уговорами, зато разбирается разговором; как именно, собрано в отдельном материале.
Успех делится на двоих, а неудача достаётся ему одному
Вот перекос, который замечают последним, потому что снаружи он выглядит как очень дружная семья.
Когда всё вышло, взрослый радуется вслух и говорит «мы справились». Ребёнок не возражает: общая радость больше личной, и по дороге домой она греет обоих. Когда не вышло, «мы» куда-то девается. Расстроенный взрослый молчит или бодрится слишком старательно, ребёнок это слышит, и к собственной неудаче ему добавляется ваше огорчение.
Арифметика получается несимметричная, а считают дети быстро. Выигрыш он делит с вами, проигрыш несёт целиком. Через сезон-другой такой счёт даёт предсказуемый результат: ребёнок перестаёт браться за трудное. Роль поменьше надёжнее, потому что за неё меньше спросят и никто в зале не расстроится, если что-то пойдёт не так. С этого же счёта начинается и знакомое «не пойду на показ», про которое есть свой разговор.
Выравнивают перекос не молчанием о своих чувствах. Радоваться вслух можно и нужно, только от первого лица. «Мне понравилось, как ты вышел» и «мы с тобой молодцы» устроены по-разному. Первая фраза оставляет работу ребёнку, вторая забирает половину себе.
Что спросить после показа, чтобы работа осталась его
Первые десять минут после выхода решают больше, чем весь разговор по дороге домой. Ребёнок в эти минуты ещё не понял, как всё прошло, и берёт оценку у ближайшего взрослого целиком, вместе с интонацией и с паузой перед ответом.
Поэтому оценку лучше отложить. Сначала спрашивают про дело: что было трудно, что получилось так, как задумывали на репетиции, чего он добивался в той сцене с чемоданом. Вопрос «тебе самому понравилось?» хорошо звучит вечером, когда всё уже улеглось. Вопрос «что сказал педагог?» стоит приберечь до другого дня, когда чужое мнение уже не перебьёт собственное.
Что говорить вместо «мы молодцы»: «Мне понравилось, как ты вышел» · «Что тебе самому было интересно делать?» · «Что бы ты попробовал иначе?» · «Это твоя работа, я тут зритель».
С этим же связана просьба, с которой студия обращается к родителям на показах: не снимать происходящее на телефон. Дело не в правилах приличия. Ребёнок видит поднятый экран в третьем ряду и начинает играть для него, а вместе с экраном в зале появляется взрослый, перед которым надо отчитаться результатом.
В девять он играет и для вас тоже, к тринадцати это заканчивается
Возраст здесь решает почти всё, и путать одно с другим выходит дорого.
Лет в семь-десять ведущее занятие ребёнка — игра, а решений о себе он принимает совсем немного, едва десятую часть. Он честно не отличает своё желание от вашего и радуется тому, чему радуетесь вы. Свойство возраста, не покорность. Требовать от восьмилетнего, чтобы он самостоятельно выбрал себе занятие на год вперёд, бессмысленно. Выбирать всё равно приходится взрослому, и вопрос только в том, признаёт он это вслух или делает вид, что решил ребёнок.
К одиннадцати-тринадцати картина другая. Появляется воля, появляется и постоянное сравнение себя с ровесниками, а решений о себе ребёнок принимает уже около трети. Здесь ваша мечта впервые встречает сопротивление, и звучит оно грубее, чем хотелось бы: «это тебе надо, а не мне». Фраза обидная, зато честная. В ней ребёнок впервые отделяет своё от вашего, и услышать её лучше в двенадцать, чем в двадцать пять.
Этот же возраст — время, когда взрослые чаще всего сдаются сами. Школьная нагрузка растёт, свободных вечеров становится меньше, занятия начинают казаться необязательными. Уходя, семья теряет не только абонемент. Разговоры про сцену были ещё и удобным поводом поговорить обо всём остальном, а другого такого повода в тринадцать лет может и не найтись.
Мечту, названную вслух, ребёнку легче не наследовать
Сначала оговорка, без которой всё сказанное выше превращается в самообвинение. Не всякое «не хочу» объясняется тем, что ребёнок отрабатывает чужую цель. Бывает проще и скучнее: не сложилось с группой, не сошлось с педагогом, задачи оказались слишком лёгкими или слишком трудными для сегодняшнего дня. А если к нежеланию идти прибавились нарушенный сон или боли в животе по утрам, начинают не с разговора о мечте, а с педиатра.
Дальше идёт работа, которая делается в один вечер и только вами. Назовите свою мечту вслух — сначала себе, потом, если сочтёте нужным, и ребёнку. Произнесённая прямо, она перестаёт незаметно управлять решениями и становится просто вашей историей, которую сын или дочь вправе выслушать с интересом и не повторить.
Разница между историей и заданием слышна по одной последней фразе. «Так вышло, я до сих пор иногда об этом жалею» — рассказ о себе, его ребёнок не понесёт. «Поэтому у тебя должно получиться» — долг, которого он не брал, и нести этот долг ему весь сезон. Слова почти одинаковые, вес у них разный.
Есть вопрос, который стоит того, чтобы задать его себе раньше, чем ребёнку. Зачем тебе первое место. Если копнуть под этим вопросом до дна, там почти всегда обнаруживается взрослая амбиция, а не детская, и лучше обнаружить её у себя на кухне, чем в марте в зале.
Как в «Дети райка» разводят вашу цель и его работу
Виднее всего это на итоговом показе в июне. Идёт он блоками по полтора часа, из двух-трёх работ, и заканчивается обсуждением с артистами. Артисты — это дети. Говорят они сами, о том, что играли и как до этого дошли, а родители в эту минуту сидят в зале и слушают. Спрашивают там про сделанное, и сделал его ребёнок.
Помогает и камерность зала. Больше одного-двух гостей на ребёнка мы не зовём, поэтому толпы, перед которой родителю неловко за детскую заминку, здесь не собирается. Тесно бывает, зато каждому слышно каждого.
Такой же разворот происходит и весной, когда базовые группы готовят этюды и сцены к зачёту по актёрскому мастерству. Оценок на зачёте нет, мест и сравнения друг с другом тоже: ученики показывают наработанное за полгода, и разговор идёт про сделанную работу. Обязателен зачёт при этом всерьёз — без него не выдаётся свидетельство об обучении.
Группы у нас небольшие, восемь-двенадцать человек, самое большее пятнадцать. Программа одна, но адаптирована под возраст: задачи у семилетнего и у двенадцатилетнего общие, а способы их решения разные. Как устроены группы по возрастам и что входит в занятия, смотрите на странице для школьников.
Вопросы родителей
Мне что же, нельзя мечтать за своего ребёнка?
Мечтать можно, никто у вас этого не забирает. Разница появляется в том, кому мечта адресована. «Хочу, чтобы у него была сцена, которой не было у меня» — ваше желание, и оно остаётся вашим, даже когда ребёнок выбирает другое. «Он должен сыграть главную роль» — уже задание, выданное человеку, который о нём не просил. Первую фразу ребёнок не несёт на себе, вторую несёт весь сезон.
Как понять, что я перегибаю? Со стороны себя не видно.
Вспомните три последних разговора о студии. Посчитайте, сколько раз вы спросили про его дело: что делали, что было трудно, что он сам придумал. Потом посчитайте вопросы про результат — что сказал педагог, дали ли роль. Перекос виден сразу. Второй признак — ваше собственное состояние после показа. Когда взрослый расстраивается дольше и сильнее самого ребёнка, начинать разговор стоит с себя.
Я в своё время не поступил в театральный. Рассказывать об этом ребёнку?
Рассказать стоит, а вот момент имеет смысл выбрать. В день показа и сразу после него любая ваша история про сцену прилипает к тому, что ребёнок только что сделал, и звучит как оценка его работы. В обычный вечер та же история звучит просто рассказом про вас в его годы: как готовили басню, что случилось на прослушивании, чем всё кончилось. Так вы становитесь для него живым человеком с биографией, а повторять эту биографию он ничего не должен.
Педагог говорит, что у ребёнка есть способности. Можно строить планы?
Планы стоит держать короткими. Слова педагога описывают сегодняшний день ребёнка и то, что ему сейчас интересно этим заниматься; про пятнадцать лет вперёд по девятилетнему не скажет никто. В профессию студия не выпускает, такой программы у нас просто нет. Полезнее спросить педагога о другом: какая у ребёнка сейчас трудность и что он с ней делает. Этот ответ пригодится вам уже в нынешнем сезоне.
Ваша мечта привела его в зал, дальше он идёт своими ногами
Мечта, которую взрослый честно называет своей, ребёнку не мешает. Она объясняет, почему в этой семье считают репетицию важным делом, и на этом её работа заканчивается. Дальше ребёнок набирает собственные причины ходить: своих ребят, интерес к сцене, желание, чтобы его расслышали в последнем ряду. Момент, когда он впервые скажет о студии что-то своё, вашими словами не описываемое, стоит запомнить. С него начинается его собственная история, отдельная от вашей.