Диплом описывает то, чему взрослого учили несколько лет назад. Дети в зале каждый год другие, материал появляется новый, а вопросы к работе задаёт группа, а не институтская программа. Поэтому учёба продолжается и после выпуска: разборы занятий, внутренние семинары, лаборатории, обмен постановочным опытом с коллегами. Мера у неё одна — что после такой учёбы поменялось на конкретном занятии. Число собранных бумаг об этом не сообщает ничего.
Про учёбу взрослых родители спрашивают редко. Вопрос выглядит закрытым: человек отучился, получил диплом, дальше идёт работа. Да и проверить тут нечего. Строчка про регулярное повышение квалификации стоит почти везде, написана она у всех одинаковыми словами и потому не сообщает семье ровно ничего.
За этой строчкой прячется вещь, которая касается вашего ребёнка напрямую. Взрослый, переставший учиться, не портится в один день. Он просто продолжает вести занятие тем способом, который сложился у него когда-то давно: те же упражнения, тот же материал, то же представление о детях, какое было у него в год выпуска.
Что стоит за фразой «наши педагоги постоянно учатся»
Сама по себе фраза не сообщает ничего. За ней может лежать папка с сертификатами, набранная за десять лет по вечерам. А может стоять вчерашний разбор занятия, после которого в четверг взрослый попробует с группой другое. Разница огромная. Родитель при этом читает в обоих случаях одну и ту же строчку и отличить один случай от другого не может.
Мера у такой учёбы одна. Она либо меняет то, что происходит в зале с детьми, либо остаётся частным делом взрослого и до занятия не доходит. Другой меры, которую родитель может увидеть со стороны, у неё попросту нет.
Отсюда понятно, о чём имеет смысл спрашивать. На вопрос «где вы повышали квалификацию» отвечают названием курса. На вопрос «что вы стали делать иначе после этого» отвечают либо примером с прошлой недели, либо паузой. Пауза тоже ответ, и сообщает она больше, чем любое перечисление пройденных за десять лет курсов.
Почему вопросы у детского педагога не кончаются вместе с институтом
Институт отвечает на вопросы, которые сам же и задал: как разобрать пьесу, как собрать роль, как поставить дыхание. Рабочая неделя педагога состоит из других вопросов. Что делать с ребёнком, который третий раз выходит на площадку и каждый раз замолкает. Как разложить сцену на двенадцать человек, чтобы дело нашлось каждому. Что ответить маме, пришедшей с обидой за распределение ролей.
Ни один из них не решается раз и навсегда. Ответ, найденный с одной группой, к следующей подходит наполовину, потому что состав другой и трудности у него свои.
Есть и вторая причина, снаружи менее заметная. Взрослому в зале почти нечем измерить собственную работу. Школе нужно убедиться, что программу освоили все тридцать, поэтому у учителя есть проверочная работа: по стопке тетрадей видно, дошло объяснение или нет. На занятии такой стопки не бывает вовсе. Судить приходится по тому, как ведёт себя группа, а это легко объяснить себе каникулами, погодой и тем, что дети сегодня разболтались.
Здесь и нужен разговор с другими взрослыми. Со стороны заметно то, что изнутри объясняется само собой.
Восьмилетним и двенадцатилетним одно и то же объясняют разными словами
Возраст меняет не тему занятия, а способ, которым до ребёнка доходит задача. У семи-десятилетнего ведущая деятельность игровая, поэтому речевой и актёрский тренинг заворачивают в игру: внутри неё ребёнок делает то, чего в лоб от него не добиться. К двенадцати картина другая. Появляется произвольное внимание и способность терпеть трудное ради результата, зато включается сравнение себя с другими — кто я среди этих людей и что они обо мне думают.
Возрастные группы у школьников идут подряд: семь-восемь лет, девять-десять, одиннадцать-двенадцать, тринадцать. Взрослый, который ведёт несколько таких групп, за один сезон объясняет одну и ту же вещь тремя разными способами. Приём, найденный однажды, стареет вместе с теми детьми, под которых он придумывался, и к следующему возрасту подходит уже наполовину.
В «Дети райка» задачи по возрастам одни, а способы их решения разные, и разговор об этих способах между педагогами идёт постоянно. Большая часть учёбы взрослых происходит именно в этих разговорах, между двумя занятиями и без всякой аудитории.
Из чего складывается учёба, когда институт давно позади
Выглядит она буднично и на курсы похожа мало. Разбор занятия вместе с тем, кто на нём был. Внутренние семинары, где взрослые сами оказываются в положении своих учеников. Лаборатории, на которых новое пробуют на себе, прежде чем нести в группу. Обмен постановочным опытом между педагогами: как ты собрал эту сцену, почему у тебя она пошла, а у меня встала на второй репетиции.
Отдельная часть работы — смотреть, как работают другие. Взрослый, годами видевший только собственные занятия, постепенно начинает считать свой способ единственно возможным, потому что сравнивать ему не с чем. Полтора часа, проведённые в чужом зале, снимают эту уверенность быстрее любого разговора о методике.
Общее у всех этих форм одно. В каждой взрослый ненадолго перестаёт быть тем, кто знает, как надо, — а именно в этом положении его дети проводят каждое занятие.
Сертификат и перемена на занятии — вещи разные
Сертификат подтверждает, что человек где-то был и что-то слушал. Перемена в работе выглядит иначе, и заметна она в мелочах. Задание стало ставиться другими словами. Упражнение перестали доводить до конца, когда по лицам видно, что работа встала. У тихого ребёнка появилась задача, которую можно выполнить молча.
Собранная папка сама по себе не значит почти ничего, потому что курс легко прослушать и не поменять у себя ни одной минуты занятия. Обратное встречается тоже. Человек без единой бумаги разбирает свои занятия каждую неделю и меняется быстрее коллег с полным портфелем свидетельств.
Проще всего это заметить на разговоре про неудачу. Взрослый, у которого учёба идёт, рассказывает про свои занятия с подробностями и без обиды: вот здесь сцена не собралась, вот это упражнение оказалось рано давать. Такой рассказ трудно сочинить на ходу. Тот, кто давно работает по кругу, обычно говорит о группе общими словами и объясняет трудности самими детьми.
Что нормально спросить в студии: «Чему вы учились в этом году?» · «Что после этого стали делать иначе?» · «Кто разбирает с вами занятия этой группы?»
Звучат такие вопросы не как проверка, а как интерес к устройству дела. Там, где работа налажена, отвечают на них подробно и без напряжения.
Что от учёбы взрослого достаётся ребёнку в зале
Первое, что меняется, родителю не видно совсем. Качество занятия перестаёт зависеть от того, в каком настроении взрослый пришёл в среду. У человека, который регулярно разбирает свою работу с коллегами, есть запас ходов на случай, когда задуманное не пошло. Он меняет ход и ведёт группу дальше. Тот, кто работает по единственному сценарию, в такой день просто дотягивает час до конца и повторяет привычное.
Второе видно уже вполне. Занятие не консервируется. Упражнение, которое перестало работать с этими детьми, замечают и меняют, вместо того чтобы повторять его десятый сезон подряд по привычке.
Третье достаётся подростку. В одиннадцать-тринадцать лет человек проверяет взрослых по делу, а не по словам о себе, и взрослый, который сам продолжает пробовать новое, эту проверку проходит молча. Ровно в этом возрасте многие родители устают развивать и отдают приоритет школе, а ребёнку как раз становится нужен кто-то, на кого можно смотреть.
Когда дело не только в непрерывном обучении педагогов
Никакая учёба не отвечает на вопрос, подойдёт ли этот взрослый именно вашему ребёнку. Совпадение характеров устроено отдельно от профессии: молчаливому ребёнку рядом с быстрым и громким человеком будет труднее, сколько бы лабораторий тот ни прошёл. Сказать об этом в студии можно прямо, и лучше осенью, чем в конце сезона, когда год уже прожит.
Не отвечает она и на вопрос, что происходит в зале прямо сейчас. Для этого нужен человек, который придёт и посмотрит занятие своими глазами, — про эту работу написано отдельно: кто в студии смотрит на занятия со стороны. А о том, что вообще подтверждает диплом взрослого и чего в нём нет по устройству документа, есть разбор про образование педагога детской студии.
Своя часть остаётся и у вас, за родителя её никто не сделает. Спрашивайте ребёнка не только про то, понравилось ли ему, но и про то, что нового они делали. Если полгода звучит один и тот же набор игр без единой новой подробности, это не приговор и не повод менять студию. Это хороший повод поговорить с педагогом напрямую и спросить, куда движется работа группы.
Как непрерывное обучение педагогов устроено в «Дети райка»
Групп у студии больше ста, работают они в двенадцати филиалах Москвы. Сама по себе цифра семье ничего не говорит. Стоит за ней то, что тот же возраст и тот же этап сезона здесь ведёт не один взрослый. А как учёба и разборы занятий устроены у педагога именно вашей группы, нормально спросить прямо в студии при первом же разговоре.
Занятия у нас разбирают с куратором педагогов, эту работу ведёт Анастасия Кудинова. Смысл разбора не в недоверии к взрослому. Так устроена профессиональная среда, внутри которой продолжает учиться и он сам, а собственный почерк под общий шаблон при этом никто не выравнивает.
Есть и вещь, которая заставляет читать новое просто по ходу работы. Студия занимается современной литературой и драматургией, тексты берутся написанные после девяностого года. Многих из этих пьес не было в институтской программе сегодняшнего педагога, потому что их тогда ещё не написали. Разбираться в них приходится сообща. В сертификат такая работа не попадает никогда, зато на занятие вашего ребёнка она влияет прямо и уже этой зимой.
Кто ведёт группы и с каким возрастом работает, собрано на странице педагогов. А про учёбу конкретного взрослого спросите его самого — и сразу следом попросите пример того, что после неё поменялось на занятии.
Вопросы родителей
Как спросить педагога про учёбу, чтобы это не прозвучало проверкой?
Спросите про работу, а не про документы: «Чему вы учились в этом году и что после этого попробовали с группой?» Человек, у которого такая история есть, рассказывает её охотно и с подробностями — что смотрел, что взял себе, что не пошло. Вопрос при этом читается как интерес к делу, потому что он про занятие вашего ребёнка, а не про биографию взрослого.
У педагога много курсов и сертификатов. Это хороший знак?
Это знак, что человек куда-то ходил и что-то слушал. Дальше стоит выяснить, доехало ли услышанное до зала. Попросите пример: что он стал делать иначе после последнего курса. Бывает и обратное — без единой бумаги взрослый каждую неделю разбирает свои занятия с коллегой и меняется быстрее всех вокруг.
Педагог работает двадцать лет и говорит, что учиться ему уже не у кого. Бежать?
Бежать рано, а насторожиться стоит. Двадцать лет практики — это много, и человек с таким опытом действительно знает про театр больше, чем сможет рассказать. Вопрос в другом: с кем он обсуждает свою работу сейчас. Если ответа нет вовсе, взрослый остаётся один на один со своей группой и своими решениями, а собственную слепую зону изнутри не видит никто.
Ребёнку нравится педагог, дома он его цитирует. Мне вообще нужно про это думать?
Отдельно выяснять ничего не нужно. Симпатия ребёнка — важный сигнал, и она обычно означает, что взрослый живой и с ним интересно. Просто держите в голове второй вопрос, который со стороны не виден: есть ли у этого человека с кем разобрать трудное. Спросить об этом достаточно один раз за год.
Учёба взрослого меряется четвергом, а не папкой
Проверить, как взрослый учился весь год, родитель не может и не должен. Зато он может спросить, что после этой учёбы поменялось на занятиях его группы, и послушать, из чего собран ответ. Пример с прошлой недели и общий рассказ о курсах отличаются не вежливостью говорящего. В первом случае учёба дошла до зала, где сидит ваш ребёнок, во втором осталась личным делом взрослого. Спрашивать об этом нормально, и лучше в сентябре, чем в мае.