Отказ отвечает на вопрос, кого взяли на роль, и почти никогда не отвечает на вопрос, каков ребёнок. Людей подбирают под задачу проекта: возраст героя, рост, сходство с уже утверждёнными актёрами, свободные съёмочные дни, переписанный сценарий. Причину при этом не сообщают, поэтому взрослый достраивает её сам — и достраивает всегда про ребёнка. Вечером после отказа работает разбор сделанного и починка техники, а не поиск в ребёнке дефекта. Серия отказов тоже читается по цифрам рядом: сколько было проб всего и что изменилось в работе за полгода.
«Спасибо, мы свяжемся» — и не связываются. Или приходит короткая строчка: в этот раз не подошли. Читает её обычно ребёнок, телефон-то у него в руках, и к ужину из комнаты выходит уже другой человек.
Дальше вечер идёт по одному из двух знакомых сценариев. Взрослый либо утешает и объявляет, что там всё равно ничего не понимают, либо принимается за разбор: надо было громче, надо было причёску попроще, надо было не топтаться в дверях. Ребёнок из обоих вариантов выносит одно и то же. Решали про него.
Разговор ниже пойдёт про то, что стоит за словами «не подошли», как провести первый вечер после отказа и что делать, когда этих отказов набралось столько, что их перестали считать.
«Не подошли» сказано о роли, а расшифровку к этим словам не прикладывают
Решение на отборе принимают быстро, а объясняют почти никогда. Под роль смотрят десятки детей. Комментировать каждый выбор некому и незачем, поэтому семье достаётся одна строчка без единой подробности — а иногда не достаётся и она, потому что отвечают только тем, кто прошёл дальше.
Пустоту после такой строчки взрослый заполняет сам. Материал у него для этого ровно один — собственные давние сомнения насчёт ребёнка. Отсюда и берутся вечерние диагнозы вроде «зажатый», «говорит невнятно», «не умеет себя подать»: ничего из этого на пробе никто не произносил, всё это было заготовлено дома задолго до неё.
Ребёнок проделывает ту же работу, только быстрее. В двенадцать и в пятнадцать вопрос «какой я по сравнению с остальными» стоит у него первым, и строчка про то, что он не подошёл, переводится мгновенно. Не подошёл я.
Главное: в отказе сказано, кого взяли на роль. О том, каков ребёнок, там не сказано ничего.
Рост, возраст, чужое лицо и переписанный сценарий
Людей подбирают под задачу проекта, а у задачи есть условия. Возраст героя, рост, тембр голоса, внешнее сходство с теми, кого уже утвердили. Экранная сестра должна быть похожа на экранную мать, иначе зритель не поверит родству. Ребёнок с прекрасной пробой уступает место тому, у кого подходящий разрез глаз, и спорить тут будет не с кем.
Изрядная часть причин к детям вообще отношения не имеет. Съёмки сдвинули на весну. Роль переписали. Героя сделали на четыре года старше, линию убрали из сценария целиком, проект замер до нового финансирования. Ребёнок в такие недели просто попал в чужое расписание и об этом никогда не узнает.
Отдельно идёт график. Съёмочные дни ложатся на школу или на чужой проект, и того, у кого свободны нужные числа, возьмут раньше остальных.
Собственная работа ребёнка в этом наборе — одно условие из многих. Оно важное, только вес его заметно меньше, чем кажется дома. Сказать об этом стоит заранее, до первой пробы, а не после десятой. Тогда «нет» приходит в подготовленную голову.
Первый вечер после отказа: сверить громкость и разобрать только починимое
Начинать приходится с себя. Ребёнок расстроен на четыре, взрослый переживает на восемь. Цифру ребёнок возьмёт побольше — просто потому, что дома показали именно её. Когда новость полвечера обсуждают на кухне вполголоса, событие вырастает до размеров настоящей катастрофы само собой, без всякой помощи с его стороны.
Ругать выбиравших тоже не выход. «Они там ничего не понимают» греет ровно один вечер. Дальше ребёнок либо перестаёт верить взрослому, потому что видел этих людей своими глазами и ничего страшного в них не заметил, либо усваивает, что мир к нему заранее несправедлив. Второе убеждение потом мешает ему сильнее любого отказа.
Работает другое. Назвать вслух то, что было сделано за день: выучил текст, доехал через полгорода, вошёл в комнату к незнакомым взрослым, выполнил, о чём попросили, ответил на вопросы. Похвалой на пустом месте это не станет, потому что перечислены реальные действия сегодняшнего дня, а не свойства характера.
Разбирать имеет смысл только то, что чинится руками. Тихий голос. Проглоченные концы фраз. Забытое имя героя, скомканный рассказ о себе, привычка смотреть в пол, когда задают вопрос. Внешность и характер в этот список не входят никогда. Ребёнок, которого после каждого «нет» немедленно принимаются переделывать, довольно быстро приходит к выводу, что чинить в нём надо всё сразу и что взялись за это уже давно.
Что сказать вечером вместо «ничего, в следующий раз повезёт»: «Ты сделал всё, о чём тебя просили» · «Расскажи, что там было интересного» · «Роль подбирают под проект, лучшего ребёнка из пришедших там не ищут» · «Завтра репетиция, туда тебя уже взяли».
Молчание после самопробы не отказ и вообще не ответ
Материалов присылают много, а связываются с теми, кто идёт на следующий этап. Сообщения о ребёнке в этой тишине не спрятано, разбирать её бессмысленно.
Сбивает с толку школьная привычка. Школе нужно регулярно отчитываться о тридцати учениках сразу, поэтому отклик там приходит по расписанию: тетрадь возвращается с отметкой, у доски результат слышен в ту же минуту, четверть заканчивается в известный заранее день. Ребёнок вырастает с уверенностью, что за всякой работой обязательно следует ответ. На отборе ответа может не быть неделями, а может не быть совсем, и переносить такую тишину без привычки тяжело обоим.
Порядок действий тут скучный. Семья записывает, что и куда отправила, дожидается названного срока и продолжает работать с другими предложениями. Если срок назывался и он прошёл, один вежливый вопрос уместен. Пять звонков подряд не приближают ответ ни на день.
Как считать серию, чтобы она не превратилась в приговор
Считать взрослые обычно начинают после третьего или четвёртого раза. Счёт при этом ведут в одну сторону. Нет, нет, снова нет. В такой арифметике любое число больше нуля выглядит диагнозом, хотя само по себе оно не описывает ровным счётом ничего.
Значение появляется, только когда рядом встают другие цифры. Сколько проб было всего за сезон. Сколько раз позвали на второй этап. Что изменилось в работе с осени: голос, свобода, скорость, с которой ребёнок переделывает сцену по просьбе. Десять отказов при двенадцати пробах и десять при пятидесяти описывают разные истории, а звучат дома одинаково.
Долго в этом деле держатся не те, кому чаще везёт. Держатся те, кто научился проходить много проб, не превращая каждый ответ в отзыв о себе. Навык набирается годами и стоит дороже отдельно взятой роли, потому что ролей за жизнь бывает много, а вот запаса прочности хватает не у всех.
В одиннадцать-тринадцать сравнение с ровесниками у ребёнка работает круглосуточно, и серия отказов встраивается в него без остатка: взяли не меня, значит, я хуже. Уговоры в этом возрасте не действуют, действует другое место, где движение видно ему самому и никем не оспаривается. К пятнадцати-шестнадцати картина меняется, потому что подросток принимает уже больше половины решений о себе сам. Разговаривать с ним стоит прямо. Продолжаем, делаем паузу или закрываем тему до лучших времён.
Прочитать серию иначе стоит по тому, что происходит между отказами. Год проб, ни одного второго этапа и никаких перемен в самой работе — разговор уже не о самооценке, а о том, куда семья отправляет материалы и как ребёнок к ним готовится. Обсуждать это лучше со взрослым, который в подборе разбирается, и начинать с записей о самих пробах.
Что между пробами чинится, а что трогать не нужно
Чинится техника, и список её короткий. Текст, выученный до того состояния, когда его не приходится вспоминать. Голос, слышный в дальнем углу комнаты. Умение с одного раза услышать просьбу сделать иначе и тут же сделать иначе, не цепляясь за удачный домашний вариант. Всё это набирается на регулярных занятиях месяцами, а перед пробой за вечер не собирается.
Не чинится и не нуждается в починке всё остальное: рост, лицо, возраст, темперамент. Рабочий разбор устроен иначе. Замечание в нём попадает в задачу сцены и самого ребёнка не касается. Речь идёт о том, что не сложилось и что попробовать в следующий заход, — оценки ребёнка такой разговор не содержит, поэтому продолжать после замечания не страшно.
На репетиции сбой обычно не останавливает работу. Забыл слово, уронил стул, партнёр сказал не то — сцену доводят до конца, а происшествие превращают в новое условие и играют уже с ним. За сезон ребёнок проходит через такое десятки раз. Осечка постепенно перестаёт означать для него что-либо про себя, и на пробу он приходит уже с этим опытом, а не с одним домашним прогоном.
Когда дело не только в отказах на кастингах
Отказ ничего не сообщает о главном — хочет ли ребёнок этим заниматься вообще. Интерес к съёмкам проверяется скучной частью работы: ожиданием, восьмым дублем, ранними подъёмами, чужими решениями. Проверка эта идёт месяцами и годами, а никакой разговор после неудачного дня её не ускорит и ничем не заменит.
Бывает история, отдельная от кастингов вовсе. Ребёнок боится ошибиться везде: у доски, на занятии, в разговоре с незнакомым взрослым, в новой компании. Пробы тут ни при чём, они только подсветили то, что было и раньше. Разбирается это отдельно, в материале про ребёнка, который боится ошибиться.
Случается и телесное. После серии отказов у ребёнка испортился сон, пропал аппетит, начались боли в животе по утрам или навязчивые движения. Ни один такой признак сам по себе не диагноз. Адресаты у них разные: с переживаниями и поведением идут к детскому психологу, с телесными жалобами сначала к педиатру. Диагнозов мы не ставим и опросники врача не заменяем.
Ваша часть работы. Держите в неделе ребёнка хотя бы одно дело, где результат зависит от него, а не от чужого выбора. И не считайте при нём вслух потраченные деньги, вечера и бензин: вложенное, названное цифрой, превращает следующий отказ в его личный долг перед вами.
В «Дети райка» выход на сцену назначен заранее и достаётся каждому
Наша работа — обучение и сцена. Для семьи, которая ходит по пробам, ценность её в одном. Выходы к зрителю здесь назначены заранее, и попадает на них каждый, кто занимается в группе.
Год у базовых групп разложен по датам. В ноябре идёт чтецкий конкурс PROЧТЕНИЕ. Зимой сдают зачёт по сценической речи, где смотрят дыхание, силу голоса, диапазон, дикцию, ритм и голос в движении. В феврале проходит конкурс ДЕБЮТ, и мест на нём не присуждают вовсе: все участники уходят с дипломами. Весной готовят этюды и сцены к зачёту по актёрскому мастерству, в мае выходят на прогоны со светом, звуком и костюмами, в июне играют итоговые показы и получают свидетельства.
Эти точки полезно считать ровно так же, как считают пробы. Между ними два-три месяца, и каждая показывает ребёнку его собственное движение, пока чужие решения где-то идут своим чередом. Восьмикласснику, у которого за осень четыре отказа, ноябрьский конкурс возвращает простую вещь. Выйти и сделать он всё ещё может, и выбирать его для этого никому не требуется.
После показа артисты выходят к зрителям и обсуждают сделанное. Разговор идёт про работу: что получилось, где было трудно, что попробуют иначе в следующий раз. Группа при этом небольшая — восемь-двенадцать человек, самое большее пятнадцать.
Знакомство со студией начинается с онлайн-диагностики. Талант там никто не измеряет, задача другая — понять, в какой точке ребёнок сейчас и куда ему двигаться дальше. Родитель сначала сидит рядом, а потом выходит, и остаток знакомства ребёнок проводит с педагогом вдвоём.
Чем мы занимаемся с кино отдельно от сцены, собрано на странице подросткового интенсива.
Вопросы родителей
Ребёнок после третьего отказа сказал, что больше никуда не пойдёт. Настаивать?
Уговаривать в тот же вечер бесполезно, потому что решение сказано на горячую голову и означает пока только усталость. Лучше согласиться и вернуться к разговору недели через три, когда он остынет. Если и тогда ответ прежний, его стоит принять всерьёз. Возвращаться к пробам можно в любой момент, а вот ребёнок, которого возили на них через силу, обычно не возвращается уже никогда.
Можно спросить у кастинг-директора, почему ребёнка не взяли?
Спросить не запрещено, только развёрнутого ответа почти наверняка не будет. Под каждую роль смотрят десятки детей, и писать каждой семье разбор в этой работе не предусмотрено. Если вам всё-таки ответят, ответ обычно окажется коротким и скучным: не подошёл по возрасту героя, по росту, по внешнему сходству с уже утверждёнными актёрами.
Сколько отказов подряд считается нормальным?
Отдельное число тут ничего не описывает. Пять отказов при шести пробах и пять при тридцати — разные истории, хотя обе звучат как «нам всё время отказывают». Смотреть стоит на другое: сколько было проб за сезон, звали ли хоть раз на второй этап и что изменилось в самой работе ребёнка за это время.
Взяли одноклассника, а его нет. Что сказать?
Сначала — что решение было про роль, и назвать конкретное условие: рост, возраст героя, сходство с теми, кого уже утвердили. Дальше не сравнивать их двоих ни в какую сторону. Фраза «зато ты лучше читаешь стихи» выглядит поддержкой, а на деле подтверждает ребёнку, что людей тут выстраивают по росту способностей, — и в следующий раз он окажется в этой очереди ниже.
Отказ рассказывает про роль, а не про вашего ребёнка
Взрослому в этой истории достаётся неблагодарная работа: держать в голове ту часть картины, которую ребёнок не видит. Он видит одно «нет» и достраивает по нему всё остальное. Вы видите все его пробы разом, вызовы на второй этап, окрепший за год голос и то, что в комнату с незнакомыми взрослыми он теперь входит спокойно. Из этих вещей и складывается движение, а из отказов не складывается ничего, кроме счёта, который никто не ведёт.