Классика в афише есть, врать тут незачем. Но студия больше десяти лет специализируется на современной литературе и драматургии — текстах, написанных после 1990 года, и спектакли ставит про то, что занимает самих подростков. Материал группа разбирает вместе: читают, обсуждают, про что история и зачем её вообще ставить, а сцены собирают этюдным способом, где ученик выступает соавтором. Про «переделают в нормального» ответ такой же прямой: характер тут не выпрямляют, задачи дают по силам, а на непохожести чаще строят роль, чем борются с ней.
Два страха почти всегда идут парой, и второй сильнее. Первый звучит так: меня заставят весь год бубнить то, что и так задали по литературе. Второй вслух произносят реже — меня начнут выпрямлять, объяснять, что я веду себя странно, и постепенно сделают удобным.
Разберём по порядку, без утешений. Оба страха выросли из реального опыта, и отмахиваться от них глупо.
Страх первый: весь год бубнить то, что задали по литературе
Откуда он взялся, понятно: школьный опыт работы с текстом устроен так, что у отрывка есть одно правильное толкование, а задача ученика сводится к тому, чтобы его назвать и сверить с ожидаемым. Читать вслух при этом надо «с выражением», а что такое выражение, никто толком не объясняет.
Театр устроен иначе, причём по необходимости ремесла. Пьесу нельзя сыграть «правильно»: на сцене есть только то, чего персонаж добивается от партнёра прямо сейчас, и любое толкование проверяется тем, меняется ли от него ответ партнёра. Текст тут используют как инструмент.
Отсюда и разница в ощущении. Заученный отрывок ты отдаёшь и забываешь через неделю. Сцена, которую вы собрали вдвоём, живёт весь сезон и каждый раз идёт чуть иначе, потому что партнёр делает не то, что вчера.
И ещё одно, что обычно выясняется месяца через полтора. Скучным текст делает не год написания, а способ обращения с ним. Монолог двухсотлетней давности перестаёт быть музейным ровно в ту минуту, когда становится понятно, чего человек в нём добивается и почему ему это срочно. Работает и обратное: свежая пьеса, которую читают «с выражением» и ни к кому не обращаясь, засыпает так же быстро.
Что в репертуаре на самом деле: современные пьесы и классика рядом
Врать смысла нет: классика в афише есть. Уважение к ней — часть того, чем студия занимается, и никто не обещает, что её не будет вовсе.
Но основная специализация другая, и держится она больше десяти лет. Студия работает с современной литературой и драматургией — текстами, написанными после 1990 года, знакомит с актуальными театральными практиками и выпускает спектакли на темы, которые занимают самих подростков. Разговор о сложном на языке искусства тут считается прямой задачей студии.
Есть и места, где условие прописано жёстко. На чтецком конкурсе «Дебют» берут только современную литературу, поэзию до двух минут и прозу до трёх. Среди авторов, которых рекомендуют для чтецких работ, — Юнна Мориц, Юрий Коваль, Усачёв, Дина Сабитова, Эдуард Веркин, Кейт ДиКамилло. Список далёк от школьной хрестоматии.
Проверить репертуар проще всего напрямую. У каждой группы он свой и зависит от возраста и состава, так что вопрос «что вы ставите в этом сезоне» лучше задать до записи.
Где остаётся твоя свобода: разбор, трактовка, эскизы и импровизация
Свобода в театре выглядит не как «делай что хочешь». Она собрана из конкретных мест, где решение принимаешь ты.
Первое — это выбор материала: группа читает, обсуждает, про что история и зачем её ставить, и только после этого начинается работа над сценами. Спектакль дальше собирают этюдным способом: ты пробуешь, из проб вырастает сцена, а ученики в этой работе выступают соавторами, которым расстановку не выдают готовой.
Второе — трактовка текста, потому что верных прочтений у него бывает несколько и своё нужно обосновать. Обоснование в театре одно: что меняется у партнёра, когда ты делаешь так, а не иначе. Инструмент честный, потому что им можно спорить со взрослым и выигрывать спор.
Третье — собственные работы, которые показывают в конце ноября и в декабре: репертуарные группы выносят эскизы будущих спектаклей и «заявки» на большую работу. Эскиз — это место, где предлагают своё, и предложение оценивается по тому, работает оно на сцене или нет.
Четвёртое — импровизация, и под неё в марте отведён целый батл с пятью видами заданий: визитка, вербальная, физическая, эмоциональная и сюжетная, а следом суперкубок среди победителей. Подготовиться к нему по бумажке невозможно, потому что весь смысл в том, чтобы решать на ходу.
Стоит сказать и про то, где свободы нет, иначе получится реклама. Распределение ролей и художественные решения спектакля определяет педагог — так записано в договоре, и по-другому в театре не бывает: кто-то должен собрать целое из двадцати предложений. Спорить с решением можно, продавливать своё вместо общего — нет. Зато предложение, которое работает на сцене, обычно проходит, и проверяется оно не авторитетом, а тем, становится ли сцена живее.
Страх второй: «меня начнут переделывать в удобного»
Теперь про главное. Позиция студии сформулирована прямо: театр не должен ломать характер, он может помочь расширить возможности. Звучит как лозунг для родителей, но работает это правило по другой причине, и причина чисто практическая.
Спектакль собирается из различий. Если все на площадке одинаковые, сцены не будет: не из чего строить конфликт, нечем отличать одного персонажа от другого, нечему удивлять зал. Режиссёру нужен человек со своими странностями, потому что из них получается то, чего нет у соседа. По той же причине в группу берут и шумных, и тихих — они закрывают разные задачи внутри одного упражнения, и обе нужны.
Отсюда и отношение к увлечениям. Аниме, косплей, музыка, которую в классе никто не слушает, свой способ одеваться — из такого на площадке вырастают роли и целые спектакли. В студии прямо говорят, что важное место — то, где человек не белая ворона и где с ним разговаривают на одном языке. В опросах сами ребята называют среди главного отсутствие жёсткой конкуренции и принуждения, возможность высказать своё мнение и то, что их интересы учитывают.
Отдельно про форму одежды, потому что её иногда принимают за попытку всех уравнять. Тренинговая форма нужна по технике безопасности: в джинсах не сделаешь половину упражнений, а босиком или в разной обуви работать с партнёром опасно. Для подростков в этом месте возможны послабления. Правило про одинаковые тёмные вещи касается площадки, и всё, что ты носишь за её пределами, никого не касается.
Замечание на репетиции адресовано сцене, а не твоему характеру
Разница между разбором и воспитанием слышна по формулировке. «Играй проще», «будь как все», «не выпендривайся» говорят про человека, и работать с этим нельзя. «Ты сейчас говоришь в воздух, а партнёр тебя не слышит» сказано про сцену, и оттуда сразу видно, что делать.
Хорошее замечание всегда содержит действие. В нём названо, что именно не сработало и что попробовать в следующий раз. Проверяется это легко: после реплики взрослого у тебя должно появиться конкретное дело на ближайшие две минуты. Появилось конкретное дело — значит, разбор рабочий, и дальше можно спокойно работать.
Зачёты и показы устроены в той же логике. Оценок на зачёте не выставляют и мест не присуждают: ученики показывают то, что наработали за полгода, и по форме это ближе к празднику, чем к экзамену. Обязательным он при этом остаётся, без него не выдают свидетельство о прохождении программы.
Роль «на сопротивление»: зачем дают то, что на тебя не похоже
Тут надо быть честным до конца, потому что одна вещь в театре действительно похожа на «переделывание». Иногда роль дают нарочно такую, которая расходится с твоими привычками, — застенчивому громкую, шумному молчаливую, любителю иронии искреннюю. Это называется работой на сопротивление, и в репертуарных группах приём используют осознанно.
Разница с «переделыванием» в цели и в сроке. Роль кончается вместе со спектаклем, а ты остаёшься собой; задача не изменить твой характер, а показать тебе, что ты умеешь больше, чем думал. К тому же выбирают такую роль не для всех и не сразу: в базовых группах сложность растёт постепенно, через игру и посильные задачи.
Есть и приятная сторона у того же приёма. За несколько сезонов через человека проходят совершенно разные амплуа, и к старшим группам обычно выясняется, что «твоё» шире, чем казалось в тринадцать. Это и есть то самое расширение возможностей, о котором студия говорит вместо переделки характера.
Ещё одна честная деталь. Показ и прогон — обязательная часть работы, и перенести их почти невозможно: площадки и расписание групп не резиновые. К сцене подводят плавно, одного в круг сразу не выставляют, но выходить всё равно придётся, и знать об этом лучше заранее.
Три фразы, по которым слышно рабочий разбор: «Чего ты добиваешься от партнёра в этой сцене» · «Что изменилось, когда ты сделал иначе» · «Попробуй ещё раз, теперь с другой задачей».
Что проверить за одно занятие в «Дети райка»
Приходи и смотри на четыре вещи, дальше решишь сам.
- Как разбирают. Спрашивают про задачу персонажа или требуют изобразить чувство. Второе — тупик: сыграть грусть можно только гримасой, и зал считывает её мгновенно.
- Что происходит с ошибкой. У кого-то не вышло третий раз подряд: группа ждёт и пробует ещё или переходит к следующему.
- О чём говорят между упражнениями. В подростковых группах обычно обсуждают то, что реально занимает.
- Как звучат замечания. Про сцену или про человека — эту разницу слышно с первого занятия.
Пара слов о том, кто ведёт занятия: педагоги студии — действующие актёры и режиссёры с высшим профильным образованием и обязательным опытом работы с детьми: Юлия Скирина окончила ГИТИС и работает в «Школе современной пьесы», Алсу Юсупова — Московский социальный институт имени Державина, играла в театре «Доминанта». Спектакли студии живут не только внутри неё: «Волна» участвовала в «Неделе экспериментального театра» в Омске, «Соня из 7го БУЭЭ» стала финалистом «Табуретки».
Отбора по способностям нет, шумных и тихих берут одинаково, а группу подбирают после знакомства. Записаться можно в любой месяц, если в группе есть место; первое онлайн-знакомство бесплатное, пробное занятие в Москве стоит 1 000 ₽ и ни к чему дальше не обязывает; актуальную стоимость лучше уточнить при записи. Где какие группы идут и как добраться, смотри на страницах филиалов. А про то, как обычная история превращается в сцену, разобрано в материале про бытовую ситуацию как этюд.
Вопросы родителей
А если я совсем не хочу играть классику?
Скажи об этом вслух на знакомстве — это нормальный вопрос, а не каприз. Основная специализация студии современная: тексты после 1990 года, актуальные театральные практики, темы, которые занимают самих подростков. На чтецком конкурсе «Дебют» берут только современную литературу, там это прямое условие. Классика в репертуаре тоже есть, и что именно ставит конкретная группа в этом сезоне, проще всего спросить у её педагога до записи.
Что будет, если я не согласен с трактовкой?
Несогласие — рабочий материал, если оно обосновано. В театре верных прочтений у текста бывает несколько, и своё нужно объяснить через то, что меняется у партнёра в сцене. «Мне так не нравится» разговор не двигает, «мой персонаж в этот момент не просит, а требует, и тогда ответ партнёра меняется» — двигает. Материал в студии вообще выбирают вместе с группой: читают, обсуждают, про что история и зачем её ставить.
Обязательно ли ходить в какой-то форме?
Да, просят тренинговую: тёмная футболка, тёмные штаны или лосины, мягкие кеды или кроссовки. Босиком не занимаются, а если в носках, то все сразу — иначе это небезопасно и мешает партнёрам. Джинсы мешают движению и отвлекают. Для подростков возможны послабления, вроде тёмной футболки и удобных штанов, но тренинговую форму всё равно просят приобрести.
А если мне не подойдёт группа?
Группу подбирают на знакомстве, по темпу, опыту и интересу, и с первого раза попадают почти всегда. Если всё-таки не сложилось, первым делом об этом говорят педагогу: он объяснит, почему текущая группа не подходит по уровню или по составу, и предложит варианты — свою другую группу или группу коллеги. Перевод в другую группу или другое время возможен.
Театр берёт человека целиком, поэтому странность в нём — рабочий материал
Страх «меня переделают» вырастает из школьного опыта, где непохожесть мешает вести урок и её приходится гасить. На площадке ситуация обратная: сцену собирают из того, чем люди отличаются друг от друга, и группа, где все одинаковые, не играет вообще ничего. Поэтому увлечение, за которое в классе прилетает, тут скорее пригодится — как источник материала, интонации или целого спектакля. Выпрямлять тебя невыгодно ни одному режиссёру; дело тут не в доброте, а в устройстве ремесла.