Актёрский тренинг: зачем ребёнок полчаса ходит по залу и кидает мяч

Вечером на кухне звучит отчёт: ходили по кругу, кидали мячик и говорили слова, потом показывали чайник. Взрослый пытается достроить из этого картину занятия и не может. Уточняющих вопросов он задаёт ещё три или четыре, ответы приходят такие же короткие. Отчёт похож на длинную перемену в младших классах, хотя ребёнка везли через полгорода и час этот стоил денег.

Работы в пересказе и правда не видно. Ребёнок называет форму, потому что форму легко назвать, а всё остальное происходило внутри задания и словами у него пока не описывается. Мяч там заменяется мешочком, свёрнутой курткой, теннисным шариком. Незаменимо одно условие. Поймать и не сбиться со счёта, не повторить чужое слово, не пропустить свою очередь.

Дальше пойдёт разбор по частям. Какие задания входят в тренинг, что каждое из них требует от ребёнка, в каком порядке их дают и что из этой работы потом видно за пределами зала. Общее устройство занятия, от первого круга до финального разговора, разобрано в отдельном материале про актёрское мастерство.

Игра снаружи, условие внутри: чем упражнение отличается от возни

Перед каждым заданием звучит правило, и звучит оно вслух. «Идём по залу так, чтобы пустых углов не оставалось». «Ловим мяч и называем слово на последнюю букву предыдущего». «Повторяем движение соседа с опозданием на один счёт». Ребёнок входит в круг, уже зная, чего ему сейчас нельзя.

Проговаривают правило не для дисциплины. Пока условие названо, ребёнку понятно, чего от него ждут, и он может честно проверить себя сам. Без названного условия остаётся только оценка взрослого, а под неё дети очень быстро подстраиваются и перестают пробовать.

Дальше начинается то, чего в пересказе не бывает никогда. Группу останавливают ровно в ту минуту, когда условие потерялось, и выясняют, на каком месте оно потерялось у каждого. Кто-то отвечает, что засмотрелся на дверь, кто-то честно говорит, что забыл правило через десять секунд после начала. Обе фразы для взрослого рабочие, потому что показывают точку, в которой рассыпалось внимание. Ответ ищут сами дети, а педагог только возвращает их к тому, о чём договорились минуту назад.

Возня выглядит с порога точно так же и заканчивается ничем. Все набегались, взрослый доволен, что никто не скучал, разговора после нет. Отличить одно от другого несложно даже по одному занятию. Работа опознаётся по вопросу «что сейчас произошло», который звучит после каждого захода. Форма без разбора закрепляет случайное: ребёнок повторит то, что вышло само собой, и через неделю повторит это ещё раз в том же виде.

Третий признак — повторяемость. Одно и то же задание возвращается через неделю, через месяц и через год, каждый раз с добавленным условием. Ходьба по залу в сентябре требует всего лишь не сталкиваться, к ноябрю добавляется общий темп на всю группу, к февралю ребёнок меняет темп по хлопку и одновременно проговаривает текст.

Главная мысль: работой упражнение делает не форма, а условие внутри него и разговор после.

Пять линий, за которые отвечают упражнения

На занятии линии перемешаны, одно задание почти всегда задевает сразу две или три. Разделение нужно взрослому, чтобы видеть, чего группе не хватает сегодня, и подобрать следующее задание не наугад, а по этой дырке.

Внимание. Здесь тренируют управляемое переключение фокуса. Сейчас главный объект — партнёр, через реплику предмет в руках, ещё через минуту то, что происходит за спиной. Сюда же относится память на порядок действий и умение вернуться к делу после того, как отвлёкся. Задания с виду простейшие: счёт по кругу без очерёдности, где двое заговорили вместе и начинают заново; ходьба с заполнением пустого пространства; хлопок, который передают по кругу и стараются не уронить. Держать напряжённый контроль над всем сразу тут никто не просит, потому что от такого требования ребёнок каменеет за полминуты.

Партнёр. Всё, что заставляет замечать другого человека. Зеркало с ведущим и ведомым, потом зеркало без ведущего, где двое договариваются молча. Общая задача на двоих, которую нельзя решить в одиночку. Одна из самых частых детских привычек выглядит так: ребёнок помнит свой текст и выключается, пока говорит другой. Про это на разборе говорят прямо, потому что само оно не проходит.

Воображение. Работа с тем, чего в зале нет. Пустое пространство становится комнатой, палка удочкой, стул краем крыши. Отсюда растут беспредметные упражнения: налить чай из воздуха так, чтобы зритель увидел вес чайника и температуру воды. На зачёте по сценической речи у нас живёт интерактив «Горный король», построенный на тех же воображаемых предметах. Проверяется такое задание чужими глазами, потому что придумавший всегда видит свою картинку, а вот увидел ли её сосед по площадке, выясняется только на разборе.

Голос и тело. Дыхание, сила голоса, диапазон, дикция, ритм, голос в движении. Единственная линия с прямой техникой и заметным ростом, который можно померить: скороговорка на бегу либо получается, либо рассыпается, и разница слышна даже родителю.

Действие. Ребёнок должен чего-то добиваться от партнёра, а не изображать состояние снаружи. За этим взрослый следит внутри любого задания из любой линии выше. Как устроена сама актёрская задача и почему её сложность никак не связана с количеством реплик, мы разобрали в материале про размер роли.

Оценивать занятие по громкости смеха поэтому бесполезно. Смех бывает и на пустом уроке, и на очень плотном, а разницу между ними слышно в том, что дети отвечают на вопрос «где ты потерялся».

В двенадцать и в шестнадцать одно упражнение делают по-разному

Набор заданий у средней и старшей группы почти совпадает. Меняются длина, объяснение и то, ради чего ребёнок вообще соглашается стараться, потому что различаются и внимание, и бытовой опыт, и отношения с собственным возрастом.

11–13 лет

Возраст самый рабочий из всех. Дети уже наигрались, а кризис идентичности ещё не начался; созревают лобные доли, появляется произвольное внимание и первое понимание дисциплины как чего-то своего. В упражнениях это видно сразу. Подросток держит правило дольше минуты, выдерживает повтор одного и того же задания четыре раза подряд и соглашается переделать то, что вроде бы получилось.

Одновременно приходит трудность, которой в девять лет не было. Фокус разворачивается на себя, и подросток без конца проверяет, красивый он или нет, умный или нет, смешной или нелепый. Задание, где надо выйти в круг одному, становится тяжёлым по новой причине, и причина эта уже не про смелость, а про место в группе.

Отсюда и требования к заданиям меняются. Хорошо идут те, где работает вся группа сразу и никто не выставлен на обозрение отдельно: общий ритм, перестроения, беспредметное действие, которое все делают одновременно. Выход в одиночку тоже никуда не девается, просто к нему подходят из общего движения, а не с порога.

Взрослый с этого момента следит за двумя вещами сразу. За условием внутри задания и за тем, чтобы в группе не застыли постоянные роли: этот всегда смешной, этот всегда никакой. Здесь же этюд начинает разговаривать, и в нём проигрывается то, что дома пока не обсуждается.

14–17 лет

Воля работает, причинно-следственные связи собраны, идёт сепарация. Устройство задания подростку объясняют прямо и подробно. Объяснение ему интересно само по себе, потому что он хочет понимать, что тренируется и зачем ему это нужно.

Меняется мера самостоятельности. У младших своих решений проценты, к двенадцати годам примерно треть, у старших половина и больше. Тренинг всё чаще идёт под запрос самого подростка. Он приходит и говорит, что теряет голос к концу монолога или что перестаёт видеть партнёра, когда волнуется. Работают дальше с его формулировкой, а не с родительской.

Старшие становятся авторами. Приносят свой материал, придумывают тексты, музыку, визуальное решение, костюмы, и подход к работе делается междисциплинарным. Многие в базовых группах приходят вообще не за театром, а за своим кругом и за взрослым, которого им хочется слушать, — эту часть подростковой мотивации мы считаем нормальной и не пытаемся переспорить.

Почему задания дают в этом порядке, а не берут подряд из сборника

Сборники существуют, их довольно много, часть упражнений описана ещё Станиславским и его учениками. Взрослому, которому интересно, читать такие книги полезно, потому что становится понятнее, что за работа идёт в зале и о чём стоит спрашивать педагога после занятия.

Порядок из книги при этом не берётся. Начинают всегда с сужения. Круг внимания сжимают до одного простого действия, вроде переставить стул, дойти до отметки, поймать предмет. Пока задача одна, ребёнок с ней справляется и остаётся живым, а живое поведение — единственный материал, с которым дальше можно работать.

Потребовать полного контроля сразу — верный способ всё сломать. Ребёнок зажимается и начинает механически исполнять указания, и из этого состояния уже ничего не растёт, сколько его ни хвали. Поэтому объекты добавляют по одному. Сначала партнёр, за которым надо следить. Потом пространство, где нельзя столкнуться. Потом воображаемое обстоятельство, меняющее поведение. Зритель появляется последним.

Одно и то же задание при таком устройстве живёт весь год и каждый раз весит по-другому. Ходьба по залу в октябре тренирует пространство, в декабре к ней прибавляется текст, в марте та же ходьба становится проходом персонажа с понятной целью. Ребёнок не замечает, что делает знакомое упражнение, потому что условие в нём каждый раз новое.

Главное правило: новый слой добавляют тогда, когда предыдущий держится сам и не требует усилия. Не по календарю и не потому, что группе пора двигаться дальше.

Отсюда понятно, почему партнёрские задания не ставят первыми. Ребёнок, который ещё не удерживает собственное действие, в паре просто теряется: ему нечего предложить второму, и он начинает копировать. Воображение идёт после партнёра по той же причине. Обстоятельства нужно на что-то надевать, а надевают их на живое поведение, которого без внимания и партнёра не бывает.

Голос и тело при этом тянутся сквозной линией через все годы обучения. Дыхание и дикция за один сезон не собираются, и никакая перестановка упражнений этот срок не сокращает.

Что на занятии рабочая трудность, а что повод дойти до педагога

Родитель на открытом уроке видит один час из тридцати и почти всегда трактует увиденное строже, чем стоило бы. Ориентиры примерно такие, и левая колонка тут встречается гораздо чаще правой.

Правую колонку стоит обсудить, а начинать такой разговор спокойнее с вопроса. «Что у него сейчас получается хуже всего?» — на это у взрослого, ведущего группу, ответ есть всегда, и по развёрнутости ответа многое становится ясно само.

Ещё одна вещь, которая пугает родителей на открытом уроке, — повтор. Одно задание идёт четвёртый раз подряд, дети явно скучают, взрослый всё равно просит ещё раз. Скучно им ровно до того момента, пока условие держится само; следующий заход обычно даётся уже с добавленной сложностью, и она возвращает интерес. Открытый урок часто попадает как раз на скучную часть этой цепочки.

Пять вещей, которые взрослый может сделать между занятиями

Домашних заданий по тренингу не задают. Повторять упражнения дома можно как совместную игру, если ребёнку самому этого хочется, но учебного результата от такого повторения ждать не стоит и занятие оно не заменяет. Чаще всего домашние повторы кончаются одинаково: сначала весело, через три вечера обязанность, через неделю отказ идти в студию вообще. Работает между занятиями другое, и оно проще.

1. Спрашивайте про условие. «Чего нельзя было делать?» вместо «понравилось?». На первый вопрос ребёнку есть что ответить, второй упирается в «нормально».
2. Дайте доделывать. Любое дело, доведённое до конца без подгонки, тренирует то же самое возвращение к задаче: собрал конструктор, дочитал главу, довязал шнурок до конца.
3. Уберите фон. Уроки под мультик и разговоры через комнату приучают, что удерживать одно необязательно, и эта привычка приезжает на занятие вместе с ребёнком.
4. Называйте конкретное вслух. Не «молодец, был внимательным», а «ты заметил, что она сказала не то, и ответил по-другому». Без называния опыт проходит мимо и не превращается в умение.
5. Считайте сезонами. Внимание чувствительно к состоянию: невыспавшийся ребёнок теряет всё, чего добился за месяц. Судить о росте можно только на длинной дистанции.

Что спросить после занятия: «За кем ты сегодня следил?» · «Чего нельзя было делать?» · «Когда ты потерялся и как вернулся?»

Разговор в первый месяц выглядит примерно так. Ничего тревожного в нём нет:

Из такого ответа видно сильно больше, чем из десяти «понравилось». Ребёнок назвал условие и назвал, что за час изменилось, — значит, он понимал, чем занят, и работа шла.

Три ожидания, из-за которых тренинг буксует

Мешает обычно не программа и не педагог, а то, с чем ребёнка приводят и чего от него ждут дома к определённому числу.

Отдельная история с амбициями. Желание, чтобы ребёнок поскорее получил роль побольше, взрослому понятно, только ускоряет оно ровно противоположное. Ребёнок начинает работать на оценку взрослого вместо задачи, живое поведение уходит первым, и на разборе появляется тот самый штамп, ради борьбы с которым всё и затевалось.

Есть и обратный перекос, встречается он реже и заметен хуже. Взрослый решает, что упражнения ребёнку даются легко, и начинает подгонять группу к спектаклю разговорами о том, когда же наконец роли. Тренинг при этом сворачивается, дети запоминают мизансцены и держатся, пока рядом стоит педагог. Стоит убрать подсказку — сцена рассыпается, потому что самостоятельно существовать в ней никто ещё не научился.

Когда дело не только в упражнениях

Звуки тренинг не ставит. Артикуляционная гимнастика готовит аппарат к работе, постановка звука остаётся делом логопеда, и подменять одно другим смысла нет.

Дефицит внимания он тоже не лечит. Если у ребёнка есть заключение специалиста, главными остаются рекомендации специалиста. Занятия при этом бывают подходящей средой: смена вида работы каждые несколько минут, движение, речь в движении, понятные правила, группа равных вместо разговора один на один со взрослым. Средой они и остаются, а не терапией, и обещать здесь нечего.

Тихий голос — отдельная история и отдельная работа. Речевые упражнения дают ребёнку опыт быть услышанным в зале. Но если его не слышно именно у доски и именно в этом году, разбираться стоит шире. Подробно про это мы написали в материале о том, почему ребёнка не слышно у доски.

Честно: есть состояния, при которых начинать надо не с кружка. Нарушенный сон, боли в животе по утрам, отказ от еды — с телесным сначала к педиатру, с переживаниями и страхами к психологу. Как отличить обычное волнение перед выходом от тревоги, которая держится месяцами, разобрано в статье про тревожного ребёнка. Никакой список признаков диагнозом не является, врача он не заменяет.

Дальше начинается ваша часть, и за родителя её студия не сделает. Регулярность, сон, разговор про условие вместо разговора про впечатление — всё это живёт дома, а на занятие приезжает уже готовым. И темп у каждого ребёнка свой: кому-то нужен целый год, прежде чем в упражнениях у него начнёт что-то происходить, и этот год приходится просто прожить.

Что из зала переезжает в класс, а что остаётся на сцене

Автоматического переноса не бывает. Ребёнок, который на сцене слышит партнёра, не становится от этого удобным собеседником за ужином, и первые полгода дома обычно вообще ничего не заметно.

Переезжает при этом вполне конкретное. Способность вернуться к делу после того, как отвлёкся, нарабатывается в каждом упражнении на внимание и потом сама включается над тетрадью. Привычка дослушать до конца берётся из партнёрских заданий, где иначе просто не поймёшь, когда вступать. Голос, поставленный на дыхание, слышно в третьем ряду, и у доски его тоже слышно. Опыт начать при чужих взглядах набирается количеством выходов в круг, и другого способа его набрать пока не придумали.

Остаётся же на сцене всё, что держалось на условиях зала. Свобода внутри задания с понятными правилами не превращается сама собой в лёгкость на дне рождения у незнакомых людей. Ребёнок, отлично работающий в своей группе, может там же, у чужих взрослых, простоять весь вечер у стены. Сказать это прямо честнее, чем обещать перенос.

Скорость переноса тоже никто не назовёт заранее. У одних первые следы видны к весне первого года, у других к концу второго, и зависит это не от старательности ребёнка, а от количества набранных попыток. Выглядят следы буднично. Ребёнок дочитывает параграф, ни разу не встав за телефоном, или сам возвращается к разговору, который прервали на середине.

У школы своя работа, и она с ней справляется. Тридцать человек за учебный год должны пройти программу, темп там задаёт программа, иначе класс не успеет. Наши восемь-двенадцать человек за то же время решают другую задачу: научиться замечать соседа и держать общее дело. Считается такое только в живой группе, где второй человек отвечает тебе не по плану урока.

Отсюда же понятно, зачем нужна именно группа. Внимание к партнёру не тренируется в одиночку, воображение проверяется тем, увидел ли второй то же самое, а разбор делает взрослый, которому видно со стороны. Сборник упражнений даёт форму, всё остальное появляется только там, где рядом есть живые люди.

Как собран тренинг в «Дети райка»

Тренинг живёт внутри пяти дисциплин: актёрское мастерство, сценическая речь, сценическое движение, работа над спектаклем, подготовка к фестивалям и чтецким конкурсам. Группы по восемь-двенадцать человек, в самых больших пятнадцать. Во всех двенадцати филиалах в Москве устройство одинаковое, разной бывает только обёртка под возраст.

Год на базовой программе разложен так, что упражнение каждый сезон встаёт на новое место.

Сентябрь и октябрь: одно правило на всех

Начинается всё со знакомства и тренингов на командообразование. Круг внимания сознательно узкий: одна задача, никакого зала, ничего сложного. Ребёнку нужно успеть почувствовать, что он справляется, иначе вся дальнейшая работа встанет на тревоге. В октябре проходят открытые уроки и посвящение в студийцы, и родитель впервые видит эту работу глазами.

Ноябрь и декабрь: вперёд выходит голос

К чтецкому конкурсу PROЧТЕНИЕ речевые упражнения перестают быть разминкой и становятся содержанием занятия. Зимой готовят зачёт по сценической речи, где проверяют дыхание, силу голоса, диапазон, дикцию, ритм и голос в движении. Тогда же появляется «Горный король» с воображаемыми предметами, и линия воображения смыкается с речевой.

Февраль и март: упражнение уходит внутрь сцены

С февраля начинаются репетиции спектакля, и тренинг превращается в точную разминку под сегодняшний кусок. Разбираем сцену ссоры — значит, перед ней работаем на противодействие. Весной готовят этюды и сцены к зачёту по актёрскому мастерству, а этюд к этому моменту у ребёнка уже привычная форма: задана ситуация, решение не задано, после каждой пробы разбор.

Май и июнь: свет, костюм и посторонние в зале

В мае идут прогоны на сцене со светом, звуком и костюмами, в июне итоговые показы и вручение свидетельств. Публичность — самый тяжёлый слой, поэтому его дают последним, когда предыдущие держатся сами. Генеральный прогон обязателен для всех: первый слепящий театральный свет лучше встретить не на показе при полном зале.

Как устроены группы по возрастам и что входит в программу целиком, можно посмотреть на странице для школьников.