Эмоциональный интеллект у детей: почему ребёнок не может объяснить, что с ним

Обычно это выглядит так. Ребёнок возвращается из школы мрачный, бросает рюкзак у двери и уходит к себе. На вопрос «что случилось» отвечает «ничего», на «тебя кто-то обидел» — «отстань». Через час он выходит и просит есть как ни в чём не бывало. Правда всплывает случайно, дня через три, из разговора с другой мамой: на перемене его при всём классе назвали тупым.

Взрослый в этой сцене слышит закрытость. Дело чаще совсем в другом. Внутри у ребёнка происходит примерно то же, что у вас после тяжёлого разговора с начальником, только названий для этого у него нет. Эмоциональным интеллектом психологи называют четыре довольно простых умения: заметить, что с тобой творится, подобрать этому слово, понять, откуда оно взялось, и сказать про это другому человеку так, чтобы он услышал. Ни одно из четырёх умений не выдаётся при рождении, все они набираются годами и с очень разной скоростью у разных детей.

Растут они к тому же порознь. Один ребёнок в девять лет спокойно говорит «мне обидно, что меня не позвали», другой в двенадцать на любой вопрос отвечает «нормально», и оба совершенно обычные дети. Ниже разберём, из чего складываются эти умения, что меняется от первого класса к девятому, какие домашние привычки на них работают и в какой момент разговорами дело уже не решается.

«Ничего» в ответ на «что случилось» означает нехватку слов, а не закрытость

Словарь чувств у младшего школьника маленький. К семи-восьми годам большинство детей уверенно пользуется парой «хорошо — плохо» и ещё двумя-тремя словами вроде «злюсь», «скучно», «обидно». Переживаний при этом у него ровно столько же, сколько у взрослого. Разрыв между тем, что ребёнок проживает, и тем, что умеет назвать словом, чаще всего и обрывает вечерний разговор дома.

Отсюда и «ничего». Ответ честный. Ребёнок не подбирает формулировку помягче и ничего от вас не прячет, он просто открывает ящик, где должны лежать слова, и находит там четыре штуки.

Недостающее взрослый достраивает сам, обычно в худшую сторону. Молчание читается как грубость, отказ от ужина сходит за каприз, «отстань» звучит откровенным хамством. Дальше следует замечание, ребёнок получает второй удар подряд за один вечер и убеждается, что рассказывать вообще незачем. Через год такой практики в доме появляется подросток, у которого на любой вопрос один ответ. Возраст тут виноват меньше, чем итог предыдущих двадцати попыток.

Дальше события идут предсказуемо. Пока состояние без имени, оно управляет поведением целиком: ребёнок огрызается, хлопает дверью, отказывается от ужина и сам не понимает, почему его так несёт. У названного чувства поведение другое. Между «мне плохо» и тем, что я в связи с этим делаю, появляется зазор в пару секунд. В этом крошечном промежутке помещается всё то, что взрослые обычно называют самообладанием и умением держать себя в руках.

Есть и вторая половина истории. Чужое лицо ребёнок читает примерно с той же точностью, с какой понимает себя. Восьмилетка с пятью словами на все свои состояния и в другом человеке различает три вещи: злой, добрый, обычный. Растерянность, зависть, стыд за друга он пропускает, и выводы о людях у него получаются грубыми — «она вредная», «он меня ненавидит».

Главная мысль: ребёнок молчит о переживаниях не из недоверия к вам, а из-за пустоты на месте слов. Пустота эта заполняется годами, и заполняют её не объяснения, а живые ситуации, где чувство назвал кто-то рядом.

Из чего складывается эмоциональный интеллект у детей: пять умений, которые растут порознь

Родители обычно принимают эмоциональный интеллект за одно свойство характера. На деле умений пять, они довольно разные, и у конкретного ребёнка два из них могут работать отлично, а три почти не работать.

Заметить. Самое раннее и самое незаметное. Ребёнок ловит, что с телом что-то происходит: горячо в щеках, тяжело под рёбрами, руки сами сжались. Пока этого нет, чувство существует как погода за окном, на которую никто не посмотрел, хотя от неё зависит весь оставшийся день.

Назвать. Здесь появляется слово, а вместе с ним и та самая пауза перед действием. Разница между «я злюсь» и ударом кулака по столу в две секунды и одно слово.

Понять, откуда взялось. Ребёнок связывает состояние с событием: скучно не вообще, а потому что второй час сидим в очереди. Умение приходит позже других, зато сразу меняет поведение: причину можно устранить, а бесформенную тяжесть устранить нельзя.

Сказать другому. Отдельное и самое трудное умение, потому что здесь нужен второй человек и риск. Ребёнок говорит «мне неприятно, когда ты так шутишь» и не знает заранее, засмеются над ним или послушают.

Прочитать чужое. Понять, что друг молчит не от обиды на тебя, а от усталости. Тут ребёнок обычно опирается на собственный опыт, поэтому чужие состояния он различает ровно настолько, насколько разбирается в своих.

Порядок этот не жёсткий. Ребёнок вполне может отлично читать чужие лица и не иметь при этом ни одного слова для себя. Бывает и обратное: он подробно рассказывает про свою обиду и совершенно не замечает, что рядом второй час молчит расстроенный друг. Поэтому вопрос «развит у него эмоциональный интеллект или нет» пользы не приносит. Смотреть стоит поимённо, какое из пяти умений отстаёт у вашего ребёнка, потому что помощь в каждом случае устроена по-своему.

То, что родитель видит снаружи, и то, что происходит с ребёнком внутри, довольно часто оказываются разными вещами.

Правую колонку взрослому не показывают, догадаться о ней приходится самому. Хорошая новость в том, что догадываться нужно вслух: ребёнок как раз и учится на ваших предположениях о нём.

Почему в семь лет ребёнок называет три чувства, а в тринадцать злится молча

Задачи в разных возрастах одни и те же, а способы решать их меняются полностью. То, что отлично работает с первоклассником, у тринадцатилетнего вызывает глухое раздражение, и от разговоров он закрывается ещё плотнее.

Шесть-семь лет: чувство целиком снаружи

У ребёнка дошкольного возраста состояние написано на лице, в плечах, в громкости голоса. Прятать он ещё не умеет, поэтому взрослому легко: видно всё. Слов при этом мало, и главный источник новых — вы сами. Каждая ваша реплика «ты злишься, что игру выключили» кладёт в его ящик ещё одно слово.

Работает в эти годы только игра. Развитие эмоционального интеллекта у детей дошкольного возраста идёт через кукол, зверей, придуманные истории — там чувство случается с кем-то другим, и обсуждать его не страшно.

Семь-десять лет: словарь набирается в деле, а не в беседе

Ведущая деятельность по-прежнему игровая, и любой разговор о себе ребёнок выдерживает недолго. Зато он готов сколько угодно обсуждать, почему герой книжки поступил именно так. Через эту дверь к разговору о себе и заходят, потому что чужая история не требует от ребёнка ничего признавать.

Одновременно появляется школа с её ежедневным сравнением себя с другими. Восьмилетний ребёнок впервые узнаёт, что бывает стыдно перед целым классом. Сильнее этого он до сих пор ничего не переживал. Слова нужны ему именно здесь, иначе стыд выйдет наружу дракой на перемене или отказом отвечать у доски.

Хорошо работают в эти годы игры и книги. Из игр годится любая, где нужно угадать чужое состояние: показать без слов, что случилось, и дать остальным догадаться, вытянуть карточку с лицом и придумать событие, которое было до этого. Из книг — те, где герой попадает в переделку и переживает её подробно, вроде историй Кейт ДиКамилло, Юрия Коваля или Дины Сабитовой. На вопрос «а ты бы что почувствовал на его месте» ребёнок отвечает куда охотнее, чем на вопрос про сегодняшний день в школьной столовой.

Одиннадцать-тринадцать лет: чувство становится тайной

Возраст, который в студии считают самым рабочим. Дети уже наигрались, а кризис подростковой самостоятельности ещё не начался. Одновременно фокус разворачивается на себя, и главным вопросом становится «какой я на фоне остальных».

Отсюда и молчание. Подросток теперь понимает, что чувства выдают его с головой, а быть прочитанным ему не хочется. С родителем он обсуждает всё меньше, а внутри в это время происходит больше, чем в любые предыдущие годы. Хорошо, если рядом оказывается пространство, где проиграть сложное можно не от своего имени.

Родители в эти же годы чаще всего отступают. Ребёнок вырос, учёба стала важнее, разговоры по душам съёживаются до вопроса про оценки за четверть. Отступление выглядит разумным, и обходится оно дороже всего остального: контакт, потерянный в двенадцать, в пятнадцать восстанавливается уже с трудом. Разговор в эти годы переводят на партнёрские рельсы, где у ребёнка есть право не согласиться с вами и сказать об этом вслух.

Четырнадцать-семнадцать лет: разговор идёт только по его запросу

К старшим классам ребёнок принимает о себе больше половины решений сам, и разбирать его чувства без спроса уже нельзя. Работает другое: взрослый со стороны, чьё мнение подросток сам решил уважать, и материал, в котором есть с чем спорить.

В этом возрасте резко растёт интерес к чужой сложности. Подростку становится важно понять, почему человек, который поступил плохо, считал себя правым, — и это интерес не только к героям пьесы, но и к одноклассникам, родителям, себе.

Взрыв, замирание и подстройка: три способа не справиться с чувством

Возраст задаёт скорость, а вот сценарий у каждого ребёнка свой, и обычно он один и тот же с трёх лет. Знать свой сценарий полезно: помощь, которая выручает одного ребёнка, второму не подходит вовсе, третьего загоняет глубже в его молчание.

Тот, кто взрывается. Чувство доходит до него сразу и целиком, паузы между «плохо» и действием нет вовсе. Такому ребёнку слова нужнее всех остальных. Гасить взрыв уговорами бесполезно, потому что уговоры доходят до него уже после развязки, а работает только заранее придуманная замена на ту самую секунду, когда закипает.

Тот, кто замирает. Внешне спокоен, внутри буря. Взрослые считают его удобным и не подозревают, что он держит в себе конфликт трёхнедельной давности. Трудность у него другая: назвать чувство он как раз может, а вот поверить, что называть его вслух безопасно, пока не получается.

Тот, кто подстраивается. Этот отлично читает чужое настроение — иногда лучше взрослых. Свои состояния он при этом почти не различает, потому что всю жизнь занят чужими. Такой ребёнок первым спрашивает «ты на меня не сердишься?» и последним понимает, что сам устал.

Ни один сценарий не хуже других, и переделывать характер здесь незачем. В «Дети райка» тихого не расшевеливают, а активного не гасят. Каждому дают задачу, где его собственный способ реагировать оказывается полезен: спокойный держит паузу лучше всех, а взрывной первым откликается на партнёра и тянет за собой сцену.

Что в поведении обычное, а что стоит записать и показать специалисту

Границу между обычными трудностями и настоящим сигналом родителю провести тяжело, потому что рядом нет других детей для сравнения. Ориентироваться проще не на силу реакции, а на то, что происходит после неё.

Правая колонка не диагноз и не приговор, а повод сходить и убедиться. Записывайте даты: «третью неделю не выходит гулять» звучит для специалиста совсем иначе, чем «в последнее время он какой-то не такой».

Сбивает родителей ещё и скорость перемен. В восемь лет ребёнок способен за час пройти путь от рыданий до полного спокойствия, и взрослому начинает казаться, что рыдания были не всерьёз. Были всерьёз. Нервная система в этом возрасте разворачивается быстро, поэтому судить о глубине переживания по тому, как долго оно длилось, нельзя ни в одну сторону.

Пять домашних привычек, которые расширяют словарь чувств

План рассчитан не на неделю. Первые сдвиги родители обычно замечают через полтора-два месяца, и выглядят они скромно: ребёнок начинает объяснять словами то, из-за чего раньше просто хлопал дверью.

1. Называйте состояние в тот момент, когда оно происходит, и без вывода в конце. «Ты злишься, что игру выключили» работает, «ты злишься, но надо было раньше садиться за уроки» не работает совсем: ребёнок слышит вторую половину и первую уже не помнит.
2. Спрашивайте не «как дела», а про факт: что было самое смешное, кто сегодня получил замечание, с кем сидел за обедом. Общий вопрос упирается в «нормально», конкретный вытягивает историю, а вместе с историей приходят и чувства.
3. Заходите через чужое. Герой книги, персонаж фильма, соседский мальчик — сначала обсудите, что случилось с ними, и только потом спросите, бывало ли похожее. Прямой разговор о себе младший школьник выдерживает минуту, разговор о другом человеке — сколько угодно.
4. Показывайте свои состояния вслух и умеренно. «Я сегодня устала и поэтому ворчу» даёт ребёнку образец и снимает с него вину за ваше настроение. Про взрослые тревоги в подробностях рассказывать не стоит, ребёнку это не по размеру.
5. Держите паузу, когда он рассказывает. Совет, который вертится на языке, обесценивает рассказ быстрее всего. Сначала «понимаю, обидно», и только если он спросит — что с этим делать.

Что сказать вместо «не переживай»: «Похоже, тебе обидно» · «Я бы на твоём месте тоже разозлился» · «Расскажи, что было перед этим» · «Хочешь, просто посидим» · «Это правда неприятно».

Разговор после школы в рабочем варианте выглядит примерно так.

Обратите внимание на ход в третьей реплике. Взрослый не давит на «ничего», а спрашивает про соседний факт, и ребёнок сам выходит на то, что его задело. Прямой вопрос почти всегда упирается в стену, а боковой её обходит.

Три родительских хода, после которых ребёнок замолкает надолго

Вторая строка стоит отдельного слова. Запрет на само чувство ребёнок исполнить не может физически, поэтому он учится другому — прятать. Через несколько лет вы получите вежливого подростка, который на любой вопрос отвечает «всё нормально». Такой итог вырастает прямо из честного родительского намерения воспитать доброго человека.

Когда дело не только в том, что ребёнку не хватает слов

Часть историй словарём не лечится, и делать вид, что лечится, было бы нечестно.

Ни занятия, ни домашние разговоры не работают там, где ребёнку нужна медицинская или психологическая помощь. Если он третий месяц ничему не радуется, если появились навязчивые движения — дело уже не в бедном словаре. То же самое, когда ночью он подолгу не спит или просыпается от кошмаров. И то же самое, когда по утрам, ровно перед школой, у него болит живот. Признаки эти сами по себе не диагноз, и адресаты у них разные. С поведением и переживаниями идут к детскому психологу. С телесным — сном, животом, аппетитом — сначала к педиатру, потому что за такими вещами бывает обычная физиология. Диагнозов мы не ставим и врача не заменяем.

Отдельная территория — дети с особенностями развития, в том числе с расстройствами аутистического спектра. Эмоциональный интеллект у детей с РАС развивается по своим правилам, и заниматься этим должен специалист по конкретному профилю, а групповые творческие занятия идут рядом с такой работой, но не вместо неё.

Есть и третья ситуация, самая частая. Ребёнок отлично называет чувства, а поступки его от этого не меняются: знает, что злится, и всё равно бьёт. Тогда разговор идёт уже не про слова, а про то, что встаёт на место удара, и разбирается это отдельно — в материале про детскую агрессию в школьном возрасте.

Ваша часть работы, которую студия не сделает. Главный образец ребёнок берёт дома. Если взрослые в семье не называют своих состояний вслух, он не научится этому нигде: два часа в неделю не перевешивают семь дней. Начать проще с себя — раз в день сказать при ребёнке, что вы чувствуете и почему. Это скучный совет, и он же самый действенный из всех, что здесь написаны.

Почему чужое чувство назвать легче, чем своё

Про себя говорить стыдно, про героя пьесы — нет. На этом устройстве держится вся театральная работа с детьми, и оно же объясняет, почему занятия в студии оказываются полезны там, где прямые беседы буксуют.

Ребёнок разбирает не свою историю, а чужую: чего герой хочет, чего боится, что считает правильным и почему в этот момент делает именно так. Разговор идёт про персонажа, узнаёт он при этом себя. Дистанция снимает неловкость, спорить с педагогом о поступке героя можно сколько угодно, и подростки этим пользуются охотно.

Этот же ход годится дома и без всякой сцены. После фильма или спектакля спросите, что герой чувствовал в последней сцене и почему поступил именно так. Ребёнок разбирает чужой выбор и тренирует при этом ровно то умение, которое понадобится ему через неделю в собственной ссоре с другом. Разговор идёт легко по одной причине: никого в нём не воспитывают и никто не обязан ни в чём признаваться.

Есть и второй механизм, менее очевидный. На сцене чувство не заказывают отдельно. Просьба «покажи грусть» даёт ребёнку опущенную голову и жалобный голос, потому что чувство по команде не включается ни у кого. Вместо этого ему дают дело: удержать друга у двери, скрыть неприятную новость, добиться прощения. Состояние приходит следом, как след удавшейся или неудавшейся попытки. Такое ребёнок узнаёт в себе без подсказок, потому что оно случилось с ним на самом деле. Как именно устроена эта подмена, разобрано в материале про действие вместо изображения эмоции.

Тут же проходит и разница со школьным уроком. В классе чувство ребёнка мешает работе: расстроился, отвлёкся, всех задерживает, — поэтому учитель просит его убрать и правильно делает, у него тридцать человек и программа. На площадке всё наоборот, чувство здесь и есть предмет разбора: его называют вслух, обсуждают, откуда оно взялось, и пробуют ещё раз иначе. Школа с этим и не должна работать. Место для такой работы просто должно быть где-то ещё.

Что происходит с чувствами на занятиях в «Дети райка»

Отдельного предмета про эмоции у нас нет, и уроков на тему «как развить эмоциональный интеллект у ребёнка» мы не ведём. Работа идёт внутри обычных дисциплин, в группе из восьми-двенадцати человек. Ступеней четыре, и растянуты они на годы: одним сезоном тут дело не обходится.

Первая ступень: знакомство и точка старта

Начинается всё со знакомства с педагогом онлайн, где родитель сначала рядом, а потом оставляет ребёнка одного. Педагог смотрит, как ребёнок фантазирует, слышит ли он инструкцию с первого раза и что делает с задачей, к которой раньше не подступался.

Это не проверка таланта и не осмотр, а определение точки, в которой мы сейчас. Стеснительному эта ступень нужна больше остальных: в новой группе слишком много неизвестности сразу, и без неё он рискует замереть на первом же занятии.

Вторая ступень: игра, в которой чувство случается с кем-то другим

Первый год у младших почти целиком состоит из игровых заданий и коротких этюдов. Ребёнок оказывается котом, которого не пускают домой, или мальчиком с отобранным мячом, и проживает состояние на безопасном расстоянии от себя.

Личных историй мы при этом не трогаем. Педагог не спрашивает про домашние обстоятельства и не вытягивает из ребёнка переживания. Материал строится через воображение, и этот порядок мы держим строго, потому что ребёнок приходит на занятие, а не на приём.

Третья ступень: партнёр, который отвечает не так, как ты ждал

Работа в паре, где всё держится на чужой реакции. Ты попросил — тебе отказали, ты обрадовался — партнёр не разделил. Мы называем это петелькой и крючочком: получается у того, кто следит за другим человеком, а не тянет внимание на себя.

Здесь ребёнок впервые видит, что его лицо и голос читаются со стороны. Он говорит «я же нормально сказал», а вся группа слышала раздражение. Такая обратная связь в жизни приходит редко, и почти никогда — вовремя.

Четвёртая ступень: разбор материала, с которым можно спорить

К средней школе к этюдам добавляется работа с текстом. Мы занимаемся современной драматургией, где однозначных героев и злодеев почти не бывает, и подростку приходится отвечать на неудобный вопрос: почему человек, поступивший скверно, считал себя правым.

Спорить с материалом у нас можно, но позицию требуется доказать фактами текста и обстоятельствами сцены. Именно здесь мгновенная оценка «он плохой» сменяется чем-то более взрослым, и происходит это не от разговоров про эмпатию, а от необходимости сыграть человека, с которым ты не согласен.

Дальше идёт сцена, где всё наработанное встречается с залом. Что входит в базовую и углублённую программы для школьников, показано на странице для школьников.

Вопросы родителей

С какого возраста вообще стоит говорить с ребёнком про чувства?

Раньше, чем кажется. Ребёнок дошкольного возраста уже отлично различает, что мама расстроена, хотя объяснить это не может. Разговор в эти годы состоит не из бесед, а из ваших коротких реплик про происходящее: «ты расстроился, что мы уходим», «я устала и поэтому ворчу». Ребёнок слышит, что состояния бывают названы вслух и мир от этого не рушится. К семи годам у него набирается запас, с которым уже можно работать дальше.

Сын понимает чувства других, а свои назвать не может. Так бывает?

Бывает довольно часто, и порядок обычно именно такой. Чужое лицо ребёнок видит целиком и со стороны, а себя изнутри не видит вовсе: у него есть только тяжесть в животе и горячие щёки. Помогает обратный ход — сначала обсудить героя книги или человека на улице, потом спросить, бывало ли похожее с ним. Дистанция снимает неловкость, и ребёнок отвечает про себя охотнее, чем на прямой вопрос.

Мы много говорим об эмоциях дома, а толку мало. Почему?

Скорее всего, разговоры идут в спокойное время и про абстрактные вещи, а нужны они в момент, когда чувство живое. Работает не беседа о том, что злиться нормально, а ваша фраза в ту минуту, когда ребёнок уже красный от злости. Второе частое место сбоя — сам жанр. Если разговор про чувства заканчивается выводом о том, как надо было себя вести, ребёнок быстро понимает, что это воспитание под другим названием, и перестаёт отвечать.

Дочь плачет по любому поводу. Это нормально в девять лет?

Слёзы в этом возрасте нормальны, вопрос в том, что происходит после них. Если ребёнок поплакал, успокоился за несколько минут и вернулся к делам, механизм работает: чувство пришло, вышло и отпустило. Тревожнее выглядит другая картина — слёзы по несколько раз в день, невозможность успокоиться дольше получаса, отказ от того, что раньше любила. Тогда стоит показаться детскому психологу, и лучше сходить и убедиться, что всё в порядке, чем ждать полгода.

Помогают ли карточки с рожицами и книги про эмоции?

Как подсобный материал — да, особенно для младших. Карточка даёт ребёнку слово и картинку к нему, книга даёт готовую историю, в которой чувство с кем-то случилось и чем-то закончилось. Одного этого мало: словарь, выученный по карточкам, часто остаётся отдельно от жизни. Нужна связка с реальным вечером, когда ребёнок пришёл злой, и вы вспомнили ту самую страницу вместе с ним.

Как понять, что занятия дали результат?

По мелочам в быту, а не по словам про чувства. Ребёнок стал говорить «я не хочу, потому что боюсь опозориться» вместо «не пойду и всё». После ссоры с другом он объясняет, что произошло, и версия у него связная. В споре он выдерживает паузу перед тем, как хлопнуть дверью, хотя раньше не выдерживал. Считать такие сдвиги удобнее раз в полгода: неделя к неделе они незаметны, а на дистанции разница видна.

У чувства, которому дали имя, появляется собеседник

Пока состояние безымянное, ребёнок остаётся с ним один и справляется теми средствами, какие есть под рукой: криком, дверью, молчанием до вечера. В ту минуту, когда чувство названо вслух и кто-то рядом отнёсся к нему серьёзно, оно перестаёт быть личной аварией и становится темой для разговора. Дальше можно спорить, объяснять, просить, отказываться. Этому месту стоит уделить внимание раньше, чем оценкам за четверть, потому что учиться и дружить ребёнок будет ровно из того состояния, в котором находится.

Подобрать группу под ребёнка Посмотреть программы

Похожие статьи

• Ребёнок показывает горе прижатыми к груди руками: что делают на сцене вместо штампа
• Ребёнку дали роль злодея: у персонажа своя логика, и характер ребёнка тут ни при чём
• Как театральные занятия учат ребёнка эмоциям: чем «злюсь» отличается от «обиделся»
• Подросток закрывается от разговора о трудном: почему про героя он говорит, а про себя молчит