На занятии состояние сначала случается с героем, а потом получает имя: «разозлился и пошёл отбирать», «обиделся и отвернулся». Ребёнок видит, что за каждым словом стоит свой поступок, и постепенно перестаёт складывать всё подряд в одно «плохо». Крик на сцене при этом тоже звучит, только он назначен эпизодом, адресован партнёру и кончается вместе со сценой. Дома заметно это по мелочи: вместо хлопнувшей двери появляется фраза о том, что случилось.
Обычно просьба звучит примерно так. Ребёнок с утра не в духе, к обеду по комнате разбросаны вещи, к вечеру он ревёт из-за неправильно разрезанного бутерброда. Родитель приводит его на занятие и говорит педагогу: пусть покричит тут, дома уже некуда.
Просьбу эту понимают все. Устроено занятие иначе, и разницу лучше знать заранее, потому что от неё зависит, чего ждать через полгода. Кричать на сцене ребёнку и правда придётся. Крик там назначен эпизодом, адресован живому человеку напротив и кончается вместе со сценой. Накопившееся за неделю такой крик не разбирает.
Ниже — о том, что делают с чувством вместо выплеска, чем «злюсь» отличается от «обиделся» и почему шестилетнему эта разница даётся не сразу.
Родитель ждёт разрядки, а ребёнок приносит домой слова
Разрядки хватает ненадолго. Ребёнок покричал, устал, притих, назавтра всё повторяется, потому что в самой ситуации ничего не сдвинулось. Слово держится дольше. Между «мне плохо» и сброшенной со стола коробкой появляется секунда, в которую ещё можно успеть сказать.
Чувство на сцене отдельно не заказывают. Просьба «покажи грусть» даёт опущенную голову и жалобный голос, знакомые каждому родителю по утренникам; эту подмену подробно разбирает материал про действие вместо изображения эмоции. Порядок тут обратный. Сначала у героя появляется дело — догнать, спрятать, уговорить, — и уже потом у случившегося находится имя.
Имя при этом получает герой. «Разозлился и пошёл отбирать» — фраза про кота, про мальчика из сказки, про кого угодно; признаваться тут не в чем, спорить можно сколько угодно. Оттого шестилетний охотно обсуждает состояние кота, которого не пустили домой, и замолкает, когда его спрашивают про сегодняшнюю ссору в раздевалке. Дистанция здесь работает так же, как в книжке на ночь: про Карлсона говорить не страшно, про себя страшно.
Главная мысль: с занятия ребёнок уносит не облегчение, а язык, и язык этот остаётся при нём назавтра, тогда как облегчение кончается у дверей зала.
Чем «злюсь» отличается от «обиделся»: за каждым словом стоит свой поступок
У шестилетнего на всё про всё обычно одно слово. Плохо, когда отняли машинку. Плохо, когда не позвали играть. Плохо, когда мама собирается уходить. Взрослому очевидно, что перед ним три разные истории, а ребёнок складывает их в одну кучу и достаёт оттуда одну и ту же реакцию.
Сцена разводит эти истории за него, потому что герою надо что-то делать, а поступки расходятся в разные стороны. Злость идёт вперёд и требует своё. Обида разворачивается спиной и ждёт, чтобы её позвали. Испуг замирает и надеется, что обойдётся. Ребёнок пробует все три хода на одном и том же событии и своими глазами видит, что дальше история складывается по-разному.
Разница эта совсем не отвлечённая. Тот, кто различает обиду и злость, дома выбирает между «уйду к себе» и «скажу ему прямо». Тот, у кого на оба состояния одно «плохо», не выбирает вовсе, потому что выбирать ему пока не из чего, и делает то, что успели сделать руки.
Почему вопрос «что ты чувствуешь» шестилетнему нечем ответить
Спросите — услышите «нормально». Увиливания тут нет. Ребёнок в шесть лет рассказывает не про состояние, а про событие: «он забрал», «она не дала», «а потом все ушли без меня». Событие видно снаружи, себя изнутри ребёнок не рассматривает, и привычки к такому рассматриванию в шесть лет нет ни у кого.
Заходить поэтому проще с той стороны, которая ребёнку видна. Спросите, что случилось и что он после этого сделал, а название подставьте сами, вслух и без вывода о том, как надо было поступить. Словарь набирается по одному слову за раз, и заметным это становится месяца через два. Из каких умений складывается вся работа целиком и что меняется к средней школе, разбирает статья про эмоциональный интеллект у детей.
На занятии порядок тот же, только вместо вчерашнего дня там чужая выдуманная история, а вместо одного взрослого рядом целая группа, которая видела ту же сцену и запомнила её каждый по-своему.
Как разговор о чувстве устроен на занятии: сначала поступок, потом название
До сцены обсуждают обстоятельства и ни разу — чувство. Кто эти двое друг другу, из-за чего сыр-бор, чего каждый хочет и почему просто взять и получить не выходит. Дальше сцену играют, обычно неуклюже и не с первого захода.
Название появляется после. Взрослый спрашивает про поступок: что герой сделал, когда ему отказали. Ушёл, начал уговаривать, разломал чужую постройку. Из поступка состояние вытаскивается легко, и в эту минуту оно наконец звучит вслух — иногда от самого ребёнка, чаще от кого-то из группы.
Личных историй в такой работе не трогают. Педагог не расспрашивает про домашние обстоятельства и не вытягивает переживания; разговор идёт про выдуманных людей в выдуманных обстоятельствах, а не про то, что было дома в среду. Порядок этот в «Дети райка» держат строго, потому что именно он делает разговор безопасным для ребёнка и понятным для его родителей.
Что от новых слов остаётся в обычный вторник
Ради переноса всё и затевается. Умение, набранное в зале, чего-то стоит ровно настолько, насколько оно срабатывает во дворе, в раздевалке и в очереди к врачу.
Выглядит перенос буднично. Вместо «он плохой» звучит «он меня не позвал, мне обидно». На вторую фразу собеседнику есть чем ответить, а на первую отвечать нечем, поэтому разговор из ссоры получается только со второй.
Домашняя часть тут простая и довольно скучная. Называйте вслух то, что видите, в ту самую минуту, пока состояние живое, и без хвоста про уроки и поведение. Фразу «обидно, что тебя не позвали» ребёнок принимает целиком, а из «обидно, но ты сам вчера их не позвал» он унесёт с собой только вторую половину.
Слова, которые стоит подставлять вслух: «ты злишься, тебе помешали» · «похоже, обидно, что позвали не тебя» · «испугался, потому что было громко» · «расстроился и потому не хочешь идти».
Одно и то же слово у двух детей выглядит по-разному
Один ребёнок злится громко: краснеет, топает, требует справедливости на весь коридор. Второй в той же ситуации каменеет и замолкает на полчаса. Злятся оба, и оба удивились бы, узнав, что у соседа это называется тем же словом.
В зале обе версии стоят рядом, потому что одну и ту же сцену по очереди играют разные дети. Ребёнок видит, что состояние бывает громким и тихим, быстрым и долгим; мерить чужое по себе после такого получается заметно хуже. Отсюда же берётся и дворовое «он жадина»: молчаливого соседа по песочнице проще записать в жадины, чем догадаться, что ему тоже обидно.
Переделывать тут никого не собираются. Тихому не выдают задачу стать громким, активному не велят притихнуть; каждому ищут ход, в котором его собственная манера работает на сцену. Театр вообще не берётся менять характер ребёнка, зато вполне может расширить то, что этому характеру доступно.
Когда дело не только в словах для чувств
Слова не отменяют поступков. Ребёнок может отлично знать, что злится, и всё равно ударить; про то, что встаёт на место удара, есть отдельный разбор — детская агрессия в школьном возрасте.
Есть и то, что занятиями не решается вовсе. Если ребёнку тяжело изо дня в день, идти нужно не в студию. С поведением и переживаниями — к детскому психологу. С телесным вроде нарушенного сна, боли в животе по утрам и отказа от еды — сначала к педиатру, потому что за такими вещами часто стоит обычная физиология. Диагнозов мы не ставим и врача не заменяем.
Часть работы за родителя студия не сделает. Сказать об этом стоит прямо: слова про свои состояния ребёнок снимает в основном с домашних разговоров, потому что вечеров дома в неделе семь, а занятие одно. Взрослый, который сам никогда не говорит вслух, что устал или расстроен, оставляет ребёнка без главного образца, и никакая группа этот пробел не закроет.
С чего начинают разговор о чувствах в «Дети райка»
Отдельного предмета с названием «эмоции» у нас не заведено, и заводить его незачем. Чувство попадает в работу само, как только на сцене появляется живая ситуация, а ситуации эти начинаются с первого месяца.
Сентябрь у младших уходит на знакомство со студией, группой и педагогом; первые тренинги идут на то, чтобы восемь незнакомых друг другу детей начали работать вместе. В группе восемь-двенадцать человек, изредка пятнадцать, и своё дело в общей сцене есть даже у того, у кого полторы фразы.
Занятие у шестилетних идёт игрой почти целиком. Речевой и актёрский тренинг завёрнут в игровую обёртку по простой причине: в этом возрасте ребёнок берёт новое только так. Когда ему интересно, он делает даже то, о чём не подозревал, что может, — и разговор про рассерженного волка проходит легче любой беседы про то, как надо себя вести.
Есть один шаг, ради которого стоит приводить ребёнка именно в группу. Внутри студии его называют петелькой и крючочком: сцена складывается тогда, когда каждый занят не собой, а тем, что делает второй. Шестилетнему такое даётся трудно и осваивается годами, зато результат виден сразу и всем: сцена либо складывается, либо стоит на месте. Как устроено занятие для шестилетних и семилетних, показано на странице для дошкольников.
Вопросы родителей
Ребёнок и так слишком эмоциональный. Ему точно сюда?
Обычно да, потому что работа идёт не с силой реакции, а с тем, что следует за ней. Громкого здесь не приглушают и тихого не растормашивают: каждому достаётся задача, в которой его собственный способ откликаться оказывается полезен. Тот, кто заводится мгновенно, быстрее всех подхватывает чужую реплику; тот, кто медленный, дольше всех выдерживает паузу. В одном эпизоде нужны оба.
Дочь всё время играет злых персонажей. Не закрепится ли это за ней?
Скорее наоборот. Злодей — самая понятная роль для того, кто дома злиться стесняется, ведь чужому персонажу можно то, чего себе нельзя. Разбирают такую роль через причину: чего герой добивается и почему считает себя правым. После десятка таких разговоров ребёнок довольно ясно отличает поступок от человека, который его совершил.
Стоит ли расспрашивать дома, что он чувствовал на занятии?
Про чувства спрашивать бесполезно, ответом будет «нормально». Спросите про историю: кого он играл, чего его герой хотел, кто ему помешал и чем всё кончилось. Ребёнок расскажет охотно, а состояния появятся в рассказе сами, без отдельного вопроса. Вам останется назвать их вслух своими словами.
С какого возраста берут и не рано ли в шесть лет говорить о чувствах?
Берём с шести лет, минимально допустимый возраст — пять лет десять месяцев. Рано не бывает. В шесть лет разговор о себе ещё не кажется ребёнку неловким, а к десяти начинает казаться, поэтому годы перед школой для таких разговоров самые лёгкие.
Слово стоит между чувством и поступком
Пока всё называется одним «плохо», выбора у ребёнка нет: руки делают то, что успели. Как только у обиды и у злости появляются разные имена, между ними появляется развилка — уйти к себе или пойти и сказать вслух. Театр учит этой развилке побочно, через чужие истории и чужие поступки, потому что про героя думать легче, чем про себя. От родителя в эти годы нужно немногое: называть случившееся вслух и не приделывать к названию вывод о том, как надо было себя вести.